НовостиФотоМузыкаТекстыВидео
Мой вариант книги "ЛЕОНАРДА" - Андрей Костин Мой вариант книги "ЛЕОНАРДА"

Андрей Костин — Мой вариант книги "ЛЕОНАРДА" — скачать

Мой вариант книги "ЛЕОНАРДА" Андрей Костин
Андрей Костин


Г Л А В Н Ы Е Т Е М Ы .

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1.Происхождение.
2.Тайна рождения.
3. Великий самоучка, поступление в ЦМШа
(младшее отделение Консерватории).
4. Визит к Сталину.
5. Война и эвакуация.
6. Молотов (Пермь), обустройство на новом месте.
7. Первый педагог—Ерусалимский (Лимский) Лев Семёнович.
8. Сольный афишный концерт в
Окружном Доме офицеров.
9. Кировский (Мариинский) театр в Молотове.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10. Возвращение в Москву.
.11. Восстановление в ЦМШа, класс Абрама Ильича Ямпольского.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12. Консерватория.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

13. Дмитрий Борисович Кабалевский.
14. Поступление во МХАТ.
15. Заграничные гастроли.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

16. Союз композиторов.
17. Домоправительница Мария Ивановна.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Залман Бруштейн
.
1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

Предки, на уровне бабушек и дедушек, являлись жителями города Новозыбкова Гомельской губернии. Дед по отцовской линии Залман Бруштейн удачливый коммерсант, торговал лесом, да и сам являлся владельцем большого лесного угодья. В Новозыбкове у него был прекрасный дом с садом, который содержала его жена, бабушка Гитель, она-то и была истинной душой всего семейства. Хозяйство было большое, продукты на зиму завозились возами. Так что жаловаться на бедность не приходилось.
У Залмана и Гитель родилось два сына, старший Савва, а младшим был Носон, отец нашей героини. Минимальная разница в возрасте позволяла братьям быть большими друзьями и соучастниками в их детских, а порой и не очень детских проказах. Мозговым центром в компании братьев, как это ни странно, был Носон, а старший Савва, великолепным исполнителем идей младшего брата. Как-то Савва забрался на крышу родительского дома, примыкающего к центральной улице города. День был праздничный, знатные горожане, пользуясь солнечной погодой, чинно прохаживались со своими домочадцами по главной улице города, показывая себя и свои наряды соседям. Как вдруг, с крыши дома уважаемого коммерсанта Залмана Бруштейн, какой-то сорванец чернилами стал поливать празднично разодетых генеральских дочек. Поднялся неописуемый крик, городовые бросились ловить негодного злоумышленника. Но когда разъярённые приставы ворвались в дом к Бруштейнам, то никого не обнаружили, кроме готовящих в гостиной уроки двух ангелочков. Так проделка и сошла с рук братьям-проказникам. И это была видимо не первая и не последняя выходка братьев, зарекомендовавших себя командой отъявленных сорванцов. Их похождения оказались столь впечатляющими, что одна из сверстниц, через многие десятилетия не могла спокойно говорить о них. Случилось это в девяностые годы, Лилечка, будучи в гостях у своей любимой двоюродной тёти, тети Эси, познакомилась с одной из дальних родственниц, так же являвшейся частью большого клана Бруштейнов в Новозыбкове, уже очень древней старухой. Представила тётя Леонарду как Народную артистку России, дочку Носона и племянницу Саввы Бруштейн. Но реакция этой чуть живой бабульки была просто поразительна. Старуха вдруг ожила, затряслась всем своим тщедушным тельцем, и благим матом закричала: «это же бандит!!!». Тёте Эсе стало неловко, и она быстро замяла назревавший скандал. Но Савва и Носон были очень талантливыми детьми, как и все еврейские дети того времени, они вначале учились в хедер, начальной школе при местной синагоге, а затем поступили и с успехом закончили обучение в новозыбковском коммерческом училище. За это время в России свершилась революция, власть кардинально изменилась, и семья Бруштейна из уважаемой и зажиточной, могла оказаться социально нелояльной новому режиму. Вот тогда-то Носон и пошёл работать в новозыбковскую милицию, которой в те времена руководила жена знаменитого революционера Щорса. Носон наводил порядок в городе, который ещё совсем недавно так непринуждённо нарушал в недалёком детстве. Он носил кобуру с деревянным пистолетом, словом был грозой «преступного мира», но за то эта служба позволила оградить семейство Бруштейнов от всякого рода экспроприации. Но и ещё одно доброе дело было на счету доблестного работника новозыбковской милиции Носона Бруштейна. Случилось так, что его приятель, то же еврей, влюбился в девушку из русской семьи. Родители и невесты и жениха придерживались враждебных друг другу ортодоксальных взглядов. И не было никакой надежды соединить свои судьбы молодым влюблённым, еврейскому парню и русской девушке. Но для чего же тогда существуют друзья? И вот влюблённые решились на дерзкий поступок, бежать в Москву, благо, что ценз оседлости революция к тому времени отменила. В то время как родители молодых беглецов совместными усилиями пытались предотвратить бегство своих непослушных чад, блокировав платформу железнодорожной станции. Доблестный милиционер навозыбковской милиции провёл друзей через противоположную часть платформы, открыв им служебную дверь вагона. Побег был благополучно совершен, и влюблённые, приехав в Москву, поженились и счастливо прожили большую жизнь, сохранив глубокую благодарность пришедшему им своевременно на помощь другу.
А через некоторое время подались на учёбу в Москву и братья Бруштейны, с успехом поступившие в Менделеевский химико-технологический институт. Учёба давалась им легко, особенно это касалось Саввы, что привело к некоторому «шапкозадирательству» со стороны старшего брата. Реакция революционной студенческой среды была незамедлительной. Савву отчисляют из института за неподходящее происхождение, то есть слишком богатых родителей. Но что самое забавное, что младший брат тех же самых родителей, Носон, являлся председателем студкома, студенческого комитета, который в первые годы после революции обладал обширнейшими полномочиями, которые позволяли даже отстранять профессоров от преподавания, если студком считал их уровень квалификации недостаточным и идейно не выдержанным. И, конечно же, Носон, используя своё председательствующее положение, добивается восстановления в институте старшего брата. Так до самой смерти Саввы, а он умер рано, где-то лет в тридцать, Носон всегда опекал его, и это была очень трогательная дружба двух братьев.
А теперь несколько слов о семье мамы Леонарды, Розы Абрамовны, в девичестве Мархасиной. Это была потомственная интеллигенция, дед был школьным учителем, очень образованным человеком. Его первая жена, мать Розы, умерла вскоре после её рождения и воспитывала маленькую девочку вторая жена дедушки Аббы, к сожалению имён ни матери, ни мачехи Роза Абрамовна никогда не упоминала при разговорах в семье, и причина этого так и осталась семейной тайной. От первого брака у деда было четверо детей, и они все были светлыми как их мама, бабушка Лили, а от второй жены было трое детей, и они были чёрненькими. Все их так и называли, чёрненькие и беленькие. Дедушка Абрам или Абба был настоящим главой семьи, он внимательно следил за всем, что происходило в отпочковавшихся семьях его детей. Вскоре после революции все Мархасины перебрались в Ленинград, но Роза к тому времени уже переехала к Носону или Ноне, как его звали дома, в Москву. Любопытным было происхождение бабушки Розы. Её мама, то есть прапрабабка Леонарды, была полькой, причём довольно высокого дворянского происхождения, что позволило ей, окончить курсы благородных девиц княжны Оболенской, получив там самое престижное образование, какое могла получить женщина того времени. И случилось так, что она полюбила еврейского молодого человека. Нравы того времени были суровы и семьи с обеих сторон были категорически против такого, как сейчас сказали бы, меж конфессионального брака. Молодым влюблённым пришлось выбирать между двумя религиями, и как всегда не в пользу женщины. Прапрабабка перешла в иудейское вероисповедание, чего её родня ей никогда не простила, отказав во всякой поддержке. А влюблённые поженились и счастливо прожили большую жизнь. Но необычность происхождения отразилась на их детях, прапрабабушка дала им отличное воспитание, используя свои родственные связи. Девочек удалось устроить в институт благородных девиц, который она сама заканчивала, что, как вы сами понимаете, было не совсем обычным делом для провинциальной еврейской семьи. Вышколенность, прекрасное домашнее воспитание всегда отличило даже в советские времена и Леонарду, которое она унаследовала не только на генном уровне, но и в традициях семьи. Кстати, Роза Абрамовна была троюродной сестрой отца Майи Михайловны Плисецкой Михаила Плисецкого, семья которого так же была из Гомельской губернии. Дело в том, что брат Майи Михайловны Азарий, какое то время учился в Центральной музыкальной школе при Консерватории, и мамы Лили, как в семье звали Леонарду и Азарика Плисецкого, ожидая своих детей во время занятий в школе, вволю имели возможность выяснить происхождение и родственные отношения своих семейств.
Носон Залманович и Роза Абрамовна знали друг друга с раннего детства, их связывала сначала большая дружба, а затем и большое чувство любви и влюблённости которое они пронесли через всю жизнь. Первым из Новозыбкова в Москву уехал учиться Носон, а затем, по окончании фельдшерского училища и, проработав некоторое время писарем в одной из воинских частей Красной армии и в милиции, тоже, что бы оправдать своё состоятельное происхождение, поехала за своим женихом в Москву и Роза. В Москве Носон и Роза поженились, и у них в 1927 году родился старший сын Алек или Александр. Жили молодожёны трудной жизнью студенческой семьи, Носон подвязывая подошву ботинок верёвкой, по ночам отправлялся разгружать вагоны, а в коммунальной комнате, где они жили, температура зимой не поднималась выше двенадцати градусов. Частенько утром супруги просыпались с инеем на головах, а то и просто мокрыми из-за имевшимися протечками на потолке. А когда Носон, после кропотливейшей работы над дипломом закончил наконец-то чертежи, то их ангельский сыночек, обмазав ладони маслом, прошёлся ими по чертежам, да так, что дипломная работа была безнадёжно испорчена, и пришлось сдавать выпускные экзамены на год позже. Времена их молодости были насыщенны событиями активной политической жизни, и если по одной улице шла демонстрация приверженцев Ленина, то по другой активные сторонники Троцкого или Зиновьева с Каменевым. Выбирай, не хочу. И перед многими студентами вставала дилемма, куда пойти и кого поддержать. Как-то, близкий друг семьи уговаривал Носона пойти с ним на собрание троцкистов, но у Носона было много других интересов, он был работоголик в своей профессии, и что выпадало за рамки любимой химии, его мало интересовало. Что, кстати, в дальнейшем помогло пройти мимо опаснейших подводных рифов тогдашней, сложной внутриполитической жизни. А друга семьи через некоторое время арестовали как троцкиста и он, за посещение одного единственного собрания, навсегда сгинул в ГУЛАГе, а Носона Бог миловал. В дальнейшем, несмотря на блестящую профессиональную карьеру, его палкой нельзя было загнать в партию, он всегда был ещё не готов к вступлению в неё, таким «ответственным» было его отношение к делу. И когда он в тридцать с небольшим, на некоторое время возглавил институт Азота, он не мог посещать партийные собрания, так как не состоял в рядах партии и парторг, извещал о принятых там решениях его персонально. А он, имея блестящую память, несколько десятилетий не мог одолеть первую страницу биографии Сталина. И в дальнейшем имел возможность убедиться в правильности такого поведения, когда в тридцать седьмом году арестовали всё руководство института, только ему, единственному беспартийному руководителю, удалось избежать этой страшной участи.
По национальному вопросу он никогда не имел каких-либо пристрастий, и, несмотря на бывшую до революции черту оседлости и еврейские погромы, которых не избежала и его семья, Носон не был русофобом, он всегда вспоминал русского соседа сапожника, который во время погрома в Новозыбкове залез с двумя братьями, Саввой и Носоном, на дерево и тем самым спас их от разъярённой толпы фанатических бандитов.




2. ТАЙНА РОЖДЕНИЯ.
Родилась Леонарда 13 апреля 1935 года и этим многое сказано. Ребёнок она была заранее запланированный. К её появлению долго и тщательно готовились. Мама, Роза Абрамовна, во время беременности вела строгий образ жизни, всё происходило по науке и по расписанию. Покой, диета, появилась домоправительница Мария Ивановна, которая освободила молодую, готовящуюся стать мамой хозяйку от домашних забот, была ещё и приходящая, вторая дом работница Надя. Всё это уже мог себе позволить молодой, но очень преуспевающий учёный Носон Залманович, будущий отец. Он уже был ведущим инженером и стоял у истоков создания института Азота. Благодаря своей незаурядной голове и упорству, внедрял в жизнь оригинальные научные разработки и имел неплохие заработки. Так что ребёнком Леонарда была хоть и вторым, но очень желанным. И если старший брат родился в бедной и малообеспеченной студенческой семье, то рождение Леонарды было результатом тщательно подготовленной акции уже респектабельной советской семьи. Отдельная трёхкомнатная квартира находилась в самом центре Москвы на Серебрянической набережной. Правда это была довольно оригинальная квартира. Собственно это была часть института, отгороженная стеной и перепланированная под жилое помещение. Запломбированная дверь из кухни через ванную вела прямо в конференц-зал института Азота, что в дальнейшем очень упрощало переход Лилечки в этот зал, в котором она часто выступала на различных торжественных мероприятиях и концертах.
Но вернёмся собственно к рождению нашей героини. Как мы уже знаем, родилась Леонарда, или пока ещё и довольно долго просто девочка, 13 числа и этим всё сказано. Роды проходили в престижном роддоме имени Гаудермана на Арбате. После рождения ребёнка, матери долго не показывали новорожденную. Врачи неопределённо мялись, и на настойчивые требования молодой мамы, отговаривались невнятными объяснениями в невозможности пока показать новорожденную, но, в конце концов, надо знать характер Розы Абрамовны, она настояла на своём, и ей смущающиеся сотрудники роддома принесли запеленатого ребёнка
Мать взяла девочку на руки и развернула, то, что она увидела, повергло её в ужас, всё тело вплоть до лица, было покрыто сплошным волосяным покровом, и только ладони рук и ступни ног светились белизной. Роза Абрамовна была опытной мамой, да ещё и с медицинским образованием, она сразу же проверила ноги, руки, головку, всё было в порядке, никаких физических дефектов, а только невероятный волосяной покров и фантастически горящие как уголья глаза, которые казалось всё понимали, таким осмысленным был их взгляд. Срочно вызвали светилу в области педиатрии профессора Сперанского. Он внимательно осмотрел новорожденную и сказал, что это очень здоровый ребёнок, но со спокойной жизнью родителям, пожалуй, придётся распрощаться, а что касается волосяного покрова, то он рекомендовал купать девочку в определённом химическом составе воды и волосы со временем должны выпасть, но случай, конечно, редкий. Профессор как в воду смотрел, когда говорил о спокойной жизни, для начала её лишились работники роддома. Маленькое чудовище переиначило весь распорядок жизни заведения, ела она, когда она хотела, спала, когда она хотела, при этом, просыпаясь, своим криком могла перебаламутить всех маленьких обитателей роддома, которые тоже начинали кричать, она засыпала, когда все бодрствовали, и никто не смел, мешать ей, жить по своему и только своему собственному расписанию. Но маму сейчас волновала другая проблема, что она покажет мужу, он тоже начинал выказывать нетерпение, и уже не удовлетворялся рассказами о том, что у него родилась девочка, он хотел увидеть её своими глазами, и после долгих проволочек ему показали его чадо. На то, что он увидел, отец отреагировал совершенно спокойно, сказав только, это мой ребенок, и я его уже люблю, каким бы он не был, тем более что за волосяным покровом проглядывала красивая девочка с незаурядным характером. И такими эти отношения между отцом и дочерью остались навсегда, дочь всегда отвечала отцу взаимной любовью. Когда неукротимую девочку выписали с мамой из роддома, сотрудники вздохнули с облегчением, жизнь в нём вошла в свою обычную размеренную колею. Но начались проблемы у родителей, и даже не столько связанные с характером маленького сорванца, сколько из-за любопытствующих знакомых и родственников, которые непременно хотели поздравить и посмотреть на новорожденную. А домработница Надя, увидев сплошь волосатого младенца, закричала: «мыша, зверюга, я к ней не притронусь», так вначале и было, но со временем она страшно привязалась к девочке и только приговаривала: «ой какая красивая и чистенькая, а ведь какая была страшная, когда тебя только принесли из роддома». А мама, когда не могла справиться с неукротимым характером дочери, так и называла её «зверюга» и всегда говорила, что она не красивая, хотя все уже давно утверждали обратное. Трудней всего обстояло дело с дедушкой Аббой, отцом Розы Абрамовны, он, не удовлетворившись отговорками родителей, без предупреждения приехал из Ленинграда, куда перебралась большая часть семьи Мархасиных, и потребовал предъявить ему внучку. Волосяной покров с девочки ещё не весь сошёл, поэтому, увидев «красавицу» он понял причину оттяжек с показом на публике. Но всё равно отругал родителей, сказав, что он никогда не видел у детей в таком возрасте таких горящих и осмысленных глаз, не говоря уже о характере, так что с его точки зрения это будет необычный и очень талантливый ребёнок. Привезённые дедушкой Аббой погремушки он повесил довольно высоко над кроваткой крохи, так, чтобы она их видела, но не могла достать. Но не тут-то было, это создание, которое ещё и имени не имело, проведя неудачные попытки достать понравившиеся ей погремушки руками, извернулась, и с треском и восторгом ударила по ним ногами, дед только руками развёл. Через пару месяцев все лишние волосы выпали, и миру предстал чудный, чистенький ребёнок, прямо ангелочек, но с горящими как уголья чёрными глазами. А профессора Сперанского настолько заинтересовал этот необычный случай, что он стал фактически домашним врачом в семействе Бруштейн, ну конечно это касалось в основном маленькой девочки. Сложными сложились взаимоотношения маленькой сестрёнки со старшим братом. Как-то, удовлетворяя своё естественное любопытство Алек, когда в комнате не было родителей, взял сестрёнку на руки, но та вывернулась из неопытных рук и выскользнула на пол. Брат от страха убежал и спрятался, а на вопль сестрёнки прибежали всполошённые родители, которые и обнаружили девочку на полу. Когда мама поставила дочь на ноги, девочка инстинктивно поджимала правую ножку, как, оказалось, потом там был перелом. И малышке довольно долго пришлось провести в гипсе, но сестрёнка не осталась в долгу. Когда любопытствующий братик как-то снова сунул свой нос неосмотрительно близко, на расстояние её вытянутой ручонки, та вцепилась своими маленькими коготками так, что отдирали её потом всем семейством, а Алек ходил с замазанным зелёнкой носом, и объяснял приятелям, что он пострадал от напавшей на него соседской кошки. Вскоре встал вопрос, как назвать это необычное создание, а то из-за треволнений связанных с обилием волос, совсем забыли об имени ребёнка, а ей уже минуло несколько месяцев. И здесь, возможно впервые, возникли в этой дружной семье серьёзные разногласия. Папа настаивал на имени Сара, мать с тем же пылом утверждала, что этим древнееврейским именем ни в коем случае нельзя называть девочку, не причинив ей массу неприятностей в её будущей жизненной карьере, хватит того, что она будет носить онемеченную фамилию Бруштейн. Никто не уступал, каждый настаивал на своей правоте, и тогда мудрый папа принял соломоново решение, он предложил маме назвать первое имя, которое ей придёт в голову, конечно же, кроме имени Сара. И вот мама, после короткой паузы, выпалила: «Леонарда», откуда взялось это фактически мужское имя, мама так никогда и не смогла объяснить, будто озарение, какое то нашло. Но отец человек слова, не успела отзвенеть последняя буква необычного имени, а он уже нёсся в ЗАГС, и через некоторое время пришёл с документом, подтверждающим новое, необычное, но как окажется в дальнейшем, очень артистичное имя, я уже не говорю об уникальности такого имени для девочки.
.





3. ВЕЛИКИЙ САМОУЧКА.

Как заведено в добропорядочных еврейских семьях, первенца семейства Бруштейнов стали обучать игре на скрипке. И вовсе не имело значения, что у Алека, как звали по жизни Александра, не было никаких музыкальных наклонностей. Он методично, иногда и из под палки, нудил на скрипке, извлекая из неё нечеловеческие звуки. Если кто-то сталкивался с начинающими обучение на скрипке, тот знает, что более мерзких звуков не издаёт ни один музыкальный инструмент, не даром же её назвали скрипкой. Но маленькой Лилечке не было дела до специфики этого музыкального жанра, она не долго терпела потуги своего старшего брата по изучению хрестоматийного для начинающих концерта Ридинга. Не повлияла и разница в возрасте, а она была не малой, целых восемь лет, да и физические силы были не равны, но пятилетняя Лилечка просто разрешила проблему качества звука. Она взяла скрипку и разломала её надвое, а попросту разбила её. Благо, что у неё уже был не малый опыт по расчленению кукол, которых она презирала за то, что в них были опилки. А обмана Лилечка не терпела, как и пустышку, которую ей пытались подсунуть, предпочитая ей, собственный палец, который по этому случаю, родители намазывали горчицей, пытаясь избавить малолетнюю дочку от дурной привычки. Но в характере девочки проглядывала железная буквальность, у неё между решением и его практическим осуществлением не было никаких сомнений или колебаний. Однажды, гости родителей решили подтрунить над маленькой девочкой. Они всячески уговаривали её, что у неё грязные глазки, и при этом ссылались на то, что у папы серые глаза, у мамы голубые, у Алека тоже светлые. И только у одной Лилечки они тёмные, а значит грязные. Старшие оболтусы пошутили и забыли про шутку, как вдруг из ванной раздались нечеловеческие крики. Все бросились к месту трагедии, и что увидели эти взрослые шутники? Лилечка кричала, но стойко продолжала намыливать широко раскрытые глаза, пытаясь исправить несправедливость в создании природы. Ну и досталось же большим шутникам от мамы. Но этот случай, как никакой другой, характеризует дальнейшее жизненное кредо этой незаурядной девочки. Так и в истории со скрипкой, она, не долго думая, изничтожила предмет нечеловеческих мук. Папа потом долго склеивал этот шедевр музыкального искусства. Но затем произошла очень странная вещь. После склейки инструмента, так никто и не заметил, когда это произошло, пятилетняя Лилечка взяла скрипку и без всякой подготовки воспроизвела весь репертуар старшего брата, причём сделано это было таким приятным, чистеньким звуком, что все в доме не могли нарадоваться. Затем молодой вундеркинд стала воспроизводить на инструменте всё, что она слышала по радио, или то, что кто-то мог напеть. Репертуар непрерывно пополнялся всё новыми и новыми произведениями, и всё это звучало таким ангельски чистым звуком, что охотников услышать в её исполнении свою любимую мелодию просто не было отбоя. А малолетний виртуоз, после трудов творческих, цеплял смычком коляску с любимой куклой, и возила её по всей комнате, напевая полюбившиеся мелодии. Родители не на шутку забеспокоились, ещё бы, после стольких лет мытарств старшего сына, и вдруг такое дарование у маленькой дочки, они, конечно же, повели её к учителю Алека по скрипке в районную музыкальную школу к педагогу Буздыханову. Буздыханов внимательно выслушал это маленькое чудо. Проверил её данные, необходимые для дальнейшего музыкального образования. И сделал вывод, что судьбу такого таланта должен определить только Давид Ойстрах, мировая слава которого в те годы начинала восходить. Он только что получил первую премию на международном конкурсе в Брюсселе, и был награждён орденом Красного знамени на родине. Так что его авторитет как скрипача номер один был непререкаем. Буздыханов написал рекомендательное письмо к Давиду Фёдоровичу. Но прежде, директор этой музыкальной школы, очень деятельная женщина, её звали Римма Григорьевна, устроила маленькому феномену сольный концерт у себя в школе. И Лилечка сыграла на нём весь свой уже довольно обширный репертуар. Так что когда её повели к Ойстраху, за её плечами уже была концертная деятельность. Давид Фёдорович с интересом выслушал Лилечку и был крайне удивлён тем обстоятельством, что с ней никто из педагогов не занимался, особенно удивило его её заявление, что она уже сыграла сольный концерт. Он даже устроил ей читку с листа, которую она с честью выдержала. И даже когда Давид Фёдорович заметил, что она не выдержала точку у четверти, Лилечка заявила, что её там нет. И когда внимательно проверили нотный текст, то увидели, что точки в нотах действительно нет из-за закравшейся туда опечатки. После прослушивания Ойстрах отправил Лилечку к своему ассистенту по Центральной музыкальной школе Валерии Ивановне Меримблюм, которая занималась с наиболее талантливыми маленькими музыкантами, подготавливая их в консерваторский класс Давида Ойстраха. В очередной раз повели Лилечку, теперь уже в ЦМШа, к ассистенту Ойстраха Меримблюм, в очередной раз она демонстрировала своё искусство. После того как Лилечка сыграла, Валерия Ивановна спросила, у кого и сколько она занималась на скрипке, столь продвинутой оказалась подготовка девочки. Но Лилечка как всегда заявила, что никто её всему этому не учил, а на возмущённую реплику Валерии Ивановны, что не хорошо обманывать взрослых, получила подтверждение правдивости слов дочери от мамы. После некоторого замешательства Валерия Ивановна заявила: «ну что же, теперь займёмся обучением игре на скрипке, а для этого нужно отложить смычок и начать играть щипком или пиццикато». После нескольких минут игры пиццикато Лилечка заявила, что это некрасиво, и зачем играть щипком, когда она уже красиво играет смычком, так что больше она играть пиццикато не будет. Возникло некоторое напряжение между ученицей и педагогом, мама сказала, что надо слушаться педагога и не спорить, когда педагог делает замечания. Но конфликт не удалось погасить, и, тем не менее, Валерия Ивановна сказала, что Лилечке нужно поступать в Центральную музыкальную школу при консерватории, и что у неё есть все данные для поступления в неё. Дома, после посещения Меримблюм, мама пожаловалась папе, что Лилечка не слушается и спорит с преподавателем, заявляя, что она уже умеет играть на скрипке, а ей ещё учиться и учиться. Папа сказал, что он ничего не понимает в музыке, но ему тоже показалось, что дочка умеет играть на скрипке, но в прочем, старших всё же надо слушаться. Зато когда через некоторое время Лилечку пригласили, или точнее сказать назначили на правительственный концерт в Кремль, папа заявил: «ну вот видите, она всё же умеет играть на скрипке, раз её назначили на концерт к Сталину», а против таких доводов нечего возразить. И маленькая упрямица лишний раз убедилась в своей правоте. Но визит к Сталину будет описан отдельно в следующей главе, а пока после посещения Валерии Ивановны предстояло пройти несколько туров экзаменов на предмет поступления в Центральную музыкальную школу или как она тогда называлась младшее отделение консерватории. Во время экзаменов не обошлось и без казусов. Перед первым туром, в ожидании своей очереди для прослушивания, мама оставила Лилечку во дворе школы, а сама пошла, узнавать порядок проведения экзамена. Лилечка мирно сидела на скамейке во дворе, когда местный дворник, выходя со двора, запер его на огромный амбарный замок, совершенно не учитывая, что тем самым он запирает мирно сидящую во дворе девочку. Так что, когда подошла, очередь идти экзаменоваться и мама пришла за дочкой во двор, та оказалась отрезанной от внешнего мира. Мама, а затем и подоспевшая на помощь Меримблюм с огромным трудом, и не без потерь во внешнем виде, вытащили малышку через дырку в заборе. Благо таковая оказалась в наличии. Но настроение у экзаменуемой было совершенно испорчено, и она предстала перед комиссией в своём грозном виде. Хотя это и не отразилось на качестве ответов, на вопросы, которые задавались на экзамене. Сначала Лилечку попросили отстучать ритм, а затем задали вопрос: «ну конечно на инструменте ты не играешь?» На что она возмущённо заявила, что умеет играть на скрипке, и её попросили сыграть. Мама принесла маленькую скрипочку, и Лилечка сыграла комиссии «Сулико», а затем «Я встретил Вас». Причём играла она в точной интерпретации Ивана Семёновича Козловского, с такими же характерными фермате, чем очень позабавила комиссию. Но окончательно она повергла комиссию в полный восторг, когда на просьбу сыграть что-нибудь повеселее, Лилечка сыграла «Сердце красавиц склонно к измене». Перед прослушиванием мама просила Лилечку правильно отвечать на вопрос о своём возрасте, так как у неё было своеобразное представление по этому поводу, и никто не мог её переубедить в этом. Так вот, когда у Лилечки спрашивали, сколько ей лет, она отвечала, один, два, три года, а когда ей говорили, что надо отвечать просто три года, она резонно парировала, а что, меня в раз и два года не было? На логику такого ответа трудно было что-либо возразить. Так и на этот раз, мама попросила сказать на экзамене что ей просто пять лет. Лилечка как послушный ребенок, так и ответила, что ей пять лет. Но это была бы не Лилечка, если бы на этом дело закончилось, и она добавила, что так её заставила сказать мама, но это не правда, так как ей на самом деле раз, два, три, четыре, пять лет, чем опять здорово развеселила комиссию. После прослушивания игры на инструменте, чем Лилечка в корне отличалась от своих сверстников, ей задали традиционный вопрос, с кем она занималась по скрипке, на что получила такой же традиционный ответ, что ни с кем. И как всегда это происходило в прошлом, ей никто не поверил. Члены комиссии обратились к Валерии Ивановне за разъяснением, не занималась ли девочка с ней. Но та ответила, что Лилечка пришла к ней уже в том виде, в каком её уважаемая комиссия сейчас и прослушала, и что по утверждению её мамы, с ней никто и никогда не занимался. Вот такой вундеркинд поступал в школу одарённых детей, которая была организована по специальному распоряжению Сталина, для подготовки высококлассных музыкантов, которые в дальнейшем должны были стать активными пропагандистами преимуществ социалистического строя перед загнивающим, бездуховным западом. И вот после прослушивания детей в ЦМШа, в газете Вечерняя Москва появилась заметка под названием «Маленькие музыканты» следующего содержания:
«В течение пяти дней маленькие пианисты, скрипачи, виолончелисты демонстрировали своё искусство в Центральной музыкальной школе при Московской государственной консерватории имени Чайковского. Эта школа, где воспитываются одарённые дети, вырастила замечательных музыкантов, имена которых сейчас хорошо известны не только у нас в стране, но и за рубежом. Её питомцами являются лауреаты всесоюзных и международных конкурсов: Роза Тамаркина, Борис Гольдштейн, Марина Козолупова и др. С каждым годом увеличивается приток заявлений с просьбой о приёме в школу. Сюда приезжают одарённые дети с Украины и с Дальнего Востока, из Сибири и Азербайджана. За пять дней жюри, возглавляемое народным артистом РСФСР проф. А.Гольденвейзером, прослушало 275 способных маленьких музыкантов. 47 самых одарённых приняты в школу. Среди них скрипачки: пятилетняя москвичка Лиля Бруштейн, 7-летняя Зариус Шихмурзаева (Казань), пианисты: 14-летняя Лена Медведева (город Красный, Смоленской области), 9-летний Шура Теляковский (Одинцово, Московской области) и другие».
Вот такая заметка появилась в «Вечерней Москве» и видимо она не осталась не замеченной. Чем возможно и объясняется назначение пятилетней Лилечки Бруштейн, которая нигде и никогда не у кого не училась, на концерт в Кремль к самому товарищу Сталину.







4. ВИЗИТ К СТАЛИНУ

Это был очередной праздничный концерт для застолья членов политбюро, в нём принимали участие многие ведущие мастера советской сцены, и это считалось очень престижным делом, и столь необходимым для дальнейшего продвижения по службе. Лилечку эти проблемы не волновали, для неё было важным, что она увидит самого Сталина, о котором только очень много слышала. От мамы, она получила подробные инструкции как себя надо вежливо вести в столь высоком обществе, и как покажут дальнейшие события не зря. Маму конечно в Кремль не пустили, оставив ожидать за Кремлёвской стеной, сказав только к какому времени придти забрать своё чадо. Это волнительное время она провела у своих близких друзей Амусиных, которые жили в коммуналке на Арбате. А Лилечку впервые без мамы забрал один из охранников или кремлёвских курсантов. О котором у неё осталось только одно незабываемое впечатление, а именно, он был огромного роста. Так что когда он шел, ведя Лилечку за руку, она видела только стремительно проносящиеся перед её носом начищенные сапоги. За кулисами ей впервые пришлось самой открывать и настраивать свою маленькую скрипочку, но самым ужасным было переодевание уличных туфелек на концертные. Она никогда сама не зашнуровывала туфельки, это была прерогатива мамы. Здесь же Лилечка протянула ножку, и вежливо, как её учили дома, сказала, обращаясь к сопровождавшему её охраннику: «пожалуйста, завяжите шнурок ботинка». Но тот даже не пошевелился, и на все стенания маленькой девочки охранник сохранял холодную непроницаемость. Про себя же он, наверное, чертыхался и проклинал всё и вся, за это неприятное ему во всех отношениях задание. Лилечка плача завязала с горем пополам шнурки, настроила скрипочку и ринулась на сцену, охранник только успел схватить её за юбочку: «Куда!» взревел он, так как сцена была занята другим номером концерта. Но через некоторое время публике объявили пятилетнюю Лилечку Бруштейн, собственно объявления она не слышала, но охранник вытолкал её на сцену с восклицанием: «Вперёд!». И она вышла в огромную залу, где за столами сидело огромное количество людей, но это нисколько не смутило маленького музыканта, она прошла на середину сцены, поклонилась и заиграла «Песню индийского гостя» Римского Корсакова, которую в те времена бесчисленное число раз по радио пел Иван Семёнович Козловский, и мелодию, которой на слух выучила маленькая Лилечка, и это был её коронный номер, да и Сталин, говорят, был не равнодушен к этой мелодии, особенно в блестящем исполнении Козловского. Выступление прошло успешно, Лилечке много аплодировали, а затем её позвал какой то дядя, в котором она узнала товарища Сталина, так хорошо знакомого ей по многочисленным портретам. Он усадил маленькую девочку себе на колени. Она не растерялась и поздоровалась с ним, потом он предложил ей спеть с ним популярнейшую в те времена грузинскую песню «Сулико», и они вдвоём запели эту прекрасную мелодию. Как Лилечка потом вспоминала, у Сталина был довольно приятный голос. Чем-то эта девочка приглянулась вождю всех времён и народов, и он предложил ей попробовать диковинный для неё фрукт, который Сталин назвал хурмой. Он показал, как надо выбирать спелый плод, глядя через хурму на свет. «Она должна быть золотистой и почти прозрачной», так объяснял Сталин маленькой Лилечке, и предложил попробовать этот диковинный фрукт. Лилечка поблагодарила его и смело, как она все делала, надкусила хурму, ну а что произошло дальше знают все, кто хоть раз пробовал, есть спелую хурму, она как помидор прыснула своим соком во все стороны, в том числе и на парадный мундир товарища Сталина, образовав на нём огромное красное пятно, несколько человек подлетело к нему и стали очищать мундир платками, Лилечка извинилась, но Сталин сказал: «ничего, ничего» и засмеялся. Вождь был в хорошем настроении. На этом инцидент был исчерпан, а Лилечку завалив подарками, коробками самых диковинных конфет, зефира и другими сладостями, отправили с тем же охранником обратно к маме, которая с нетерпением ждала в проходной Кремля. Охранник очень торопился, он шёл огромными шагами, так что его сапоги так и мелькали перед глазами Лилечки, и она естественно не поспевала за ним. Тогда он просто сгрёб девочку с её подарками и маленькой скрипкой в охапку и понёсся вперёд, стараясь как можно скорее избавиться от надоевшей ему обузы. Подойдя к маме, он просто сбросил девочку на её руки и в мгновение ока исчез. Мама осталась в зацепеняющем состоянии, и только спросила у дочки, она в Кремле, не набедокурила ли? Но Лилечка ответила, что она была, как ей и велели, очень вежлива. Но на этого охранника она бы «накакала», так она и сказала: “накакала бы, потому что он плохой”, не помогал ей завязывать шнурки, хотя она и просила его вежливо со словом «пожалуйста». Мама забрала своё сокровище и поскорее ретировалась домой. Там уже с нетерпением ждали большую артистку и, увидев огромное количество подарков, стали расспрашивать, что и как происходило в Кремле, не забывая при этом уплетать принесённые сладости. Лилечка подробно рассказала, как ей охранник не хотел помогать завязывать шнурки туфелек, как она вышла на сцену к многочисленной публике, и как ей много аплодировали после исполнения, как потом её пригласил товарищ Сталин и усадил к себе на колени, как они пели вместе «Сулико». И вот дело дошло до злополучной хурмы, о которой дома тоже никто ничего не знал. Повествование дошло до самого критического момента. И когда Лилечка рассказала, как она надкусила эту злополучную хурму, и как из неё брызнул сок прямо на парадный мундир Сталина, в квартире настала гробовая тишина, все перестали жевать и с ужасом уставились на виновницу катастрофы. Её ещё несколько раз переспросили, как это произошло, и папа понуро пошёл собирать чемоданчик с вещами, необходимый, в случае если придут арестовывать. Вот такие были времена. Многие родители, дети которых побывали на коленях этого изверга, потом закончили свои дни в ГУЛАГе. Но эту семью Бог миловал, всё обошлось.






Роза и Носон, Залман и Гитель

5. НАЧАЛО ВОЙНЫ, ЭВАКУАЦИЯ.

Вскоре началась война. И хотя все её ждали, как и стихия погоды, она обрушилась на страну и жителей, мирно спавших в это воскресное утро, неожиданно и катастрофично. Семейство Бруштейнов на утро 22 июня заказали машину, чтобы перебраться с пожитками на летнюю дачу в Подмосковье. Но ворвавшаяся с утренним солнцем новость перевернула все их планы. Отец к тому времени уже работал в угольной промышленности. Им была создана сначала лаборатория по подземной газификации углей, очень перспективная отрасль науки. А затем, на базе созданной им лаборатории был построен институт Подземной газификации углей. Институт, в котором Носон Бруштейн возглавил центральную лабораторию, занимавшуюся научными разработками в этой, столь необходимой народному хозяйству области. И часто, особенно это происходило в небезызвестном 1937 году, временно возглавлял свой институт, замещая арестованных директоров. А однажды, придя на работу, оказалось, что арестованы директор и все его заместители, парторг и председатель профкома, и остался только молчаливый охранник, который и вручил Носону ключи от всего института. Работать - то всё равно кому ни будь надо. А без инициатора самой идеи создания этого института делать было вообще нечего. Арестовывающие действовали избирательно, так чтобы ну уж совсем не останавливать работу всего института. Люди исчезали или очень на долго или навсегда. Через много лет, Лилечка уже была подростком, в подъезде дома появился бывший директор института профессор Чикин. Он был без зубов, ходил со своей скамеечкой и, поднимаясь по лестнице на каждом этаже, садился на неё, чтобы перевести дух. И за всё время, которое ему было отведено, а он вскоре умер, от него никто не слышал ни единого слова. А внешность его так изменилась, что хорошо знавшие его люди с трудом узнавали в этом сломленном человеке бывшего директора своего института. Как-то произошла ещё одна встреча с тенью из прошлого. Однажды Лилечка шла с папой мимо Курского вокзала, они ели мороженное, как вдруг, отец стал бледен как мел и застыл. К ним приближался незнакомый Лилечке человек, который, поравнявшись с отцом не останавливаясь скороговоркой, сказал: «я рад тебя видеть Ноня, ты только не выдавай себя, что узнал меня, так как за мной идут». Глазами попрощался и исчез. А папа и ничего не понимающая Лиля остолбенело, стояли с мороженным в руке. Затем папа быстро пошёл, сказав только, это наш бывший директор, арестованный в 1937 году и больше ничего.
Немного о сути самой идеи подземной газификации углей, она заключалась в том, что бы не добывать уголь в шахтах и не поднимать его на гора, а сжигая угольные пласты прямо под землёй использовать высвобождающийся в результате горения газ. Идея и её разработки были высоко новаторскими, о чём говорит тот факт, что через много десятилетий, запатентованную в 1956 году работу приобрели американцы, в 1972 году, во время визита Никсона. И это считалось крупной межгосударственной сделкой на несколько миллионов долларов. Из которых проектировщикам достался шиш с маслом, всё прикарманило себе родное государство. Но сам факт приобретения американцами этой лицензии говорил о новизне и оригинальности разработок тридцатых годов.
Но вернёмся к началу войны. В первые недели Москва уже подверглась бомбардировке, это произошло ночью и маленькую Лилечку заспанную, повели, а вернее понесли в бомбоубежище, в котором она мирно проспала весь ночной кошмар сидения в подземелье в жуткой духоте. Взрослые с завистью смотрели на этого ничего не ведающего младенца, мирно спящего под завывание сирен на руках своего папы. Потом правда говорили, что стреляли то ли по немецким самолётам, то ли по своим, была невероятная неразбериха начала войны. А вскоре встал вопрос об эвакуации министерства угольной промышленности, его сотрудников и членов их семейств. Вся семья Бруштейнов так же подлежала эвакуации. Но здесь выяснилось, что глава семейства должен на некоторое время остаться в Москве, а жена и дети отправлялись в город Молотов или Пермь одни. Носон Залманович или Наум Зиновьевич, как его стали упрощённо называть во время многочисленных командировок по угольным разрезам, где простым рабочим трудно было произносить мудрёное Носон Залманович, пошёл к начальнику Главка Матвееву. И заявил, что он должен отвезти семью в Молотов сам, так как они без него туда попросту не доедут. Матвеев стал орать, что Наум Зиновьевич дезертирует, что сам он, Матвеев, готов с пулемётом отстаивать Москву. На что Наум Зиновьевич ответил, что он, после того как отвезёт семью, готов тоже с пулемётом отстаивать Москву. Матвеев орал, что он снимет с него бронь и отправит его в штраф батальон, на что отец ответил: «а кто у тебя работать будет?» И добился своего, ему разрешили сначала отвезти и устроить в Молотове семью, а затем уже вернуться в Москву. Через много лет, когда они с Матвеевым были на пенсии и мирно гуляли в Воронцовском парке что на Ленинском проспекте. Матвеев попросил у Наума Зиновьевича прощения за то, что кричал на него в начале войны, когда тот хотел спасти свою семью от верной гибели. Матвеев говорил, что у него сердце кровью обливалось, что он знал какая хрупкая женщина Роза Абрамовна. И с двумя малолетними детьми она была просто обречена на погибель, но он должен был говорить с ним, таким образом, иначе в то время было попросту нельзя. И Наум Зиновьевич его понимал. Они подолгу гуляли в своём парке мирно беседуя, и это несмотря на то, что в прошлом часто сталкивались по различным производственным проблемам. Но Наум Зиновьевич всегда помнил, что в самый трудный момент, а именно, во время эвакуации, Матвеев фактически спас его семью от верной гибели, потому что условия транспортировки были чудовищными. Это было фактически бегство, ехали в товарном вагоне больше недели вповалку, в два яруса, без воды и туалета. В памяти Лилечки только осталось, что это произошло седьмого июля 1941 года. Огромное скопление народа на вокзале, спёртый воздух в товарном вагоне, где люди лежали впритык друг к другу, страшный, истошный крик своей мамы, когда отец, пойдя за водой, чуть не опоздал на отходивший эшелон. И под конец нечеловеческого путешествия жесточайшая ангина, температура под сорок и распухшее горло, что при её врождённом пороке сердца было смертельно. А затем грязный вокзал города Молотова (Пермь) и жёсткая, грязная скамейка, на которой ей пришлось несколько часов пролежать с высокой температурой рядом со старшим братом, ожидая родителей, ушедших искать жильё на новом месте, где их никто не ждал.



























Лиля с братом, Алеком


6. МОЛОТОВ (ПЕРМЬ), ОБУСТРОЙСТВО НА НОВОМ МЕСТЕ.


Комната, которую выделили семье Бруштейнов как эвакуированному специалисту, была за счёт уплотнения одной семьи. Что конечно не вызывало никаких симпатий у местных жителей. Находилась она по адресу - улица Луначарского 19. Этот адрес Лилечка запомнила на всю жизнь, потому что здесь прошли очень важные, для становления её как личности, два незабываемых года. Комната была большая, с огромными окнами и если летом в этом был большой плюс, то, как выяснилось ближе к зиме, оказалось что минусов гораздо больше. Комната никак не отапливалась, и вскоре встал вопрос об устройстве печки. Однажды к ним пришёл важный дядя, который начал месить грязь прямо в комнате, чем вызвал страшную неприязнь у маленькой Лилечки. Но через некоторое время эта неприязнь усилилась, так как появившееся посреди комнаты устройство, называемое печью, стало нещадно дымить. Дым упорно не хотел идти в трубу и обитатели комнаты даже на небольшом расстоянии не могли разглядеть друг друга. Папы к тому времени в Молотове не было, всё хозяйство лежало на хрупких руках мамы. Поэтому все инженерные работы приходилось проводить за счёт найма местных умельцев, а это, как оказалось, не всегда приводило к нужным результатам. Наконец в доме появился щуплый мужичишка с козлиной бородкой, весь вид которого не внушал никакого доверия, но его очень обхаживали. И как полагается, поставили четвертиночку, он обстоятельно разглядел построение в виде печки посредине комнаты, и принялся за дело. А через некоторое время в помещении весело затрещали поленья в печи, и комната наполнилась не дымом, а сухим теплом и это был большой праздник. В доме появился новый и очень важный член семьи, а именно печка, без которой невозможна была какая либо жизнь в этом суровом климате. Солдатская кровать Лилечки сразу же перекочевала к печке, и маленькая мерзлячка неразлучно, многие часы и дни проводила облокотясь спиной к тёплой стене этого сооружения. По приезде на новое место она очень долго болела ангиной. Переезд в товарном вагоне не прошёл даром, лекарств, кроме красного стрептоцида, никаких не было, и болезнь протекала очень тяжело, что впоследствии негативно отразилось на сердце маленькой девочки. А сердечко было добрым и чувствительным к бедам и горестям других. Однажды в Перми произошел, можно сказать, трагический случай. Это был один из немногих счастливых дней, когда папа был с семьей, и они все наслаждались его обществом за обеденным столом, и вдруг кто-то заметил прямо на потолке маленького мышонка, перебирающегося по электропроводу из одного конца комнаты в другой. Что тут началось, все закричали: “мышь!?” Стали искать швабру, что бы достать мышонка из его убежища, а он, балансируя на проводе как эквилибрист, от шума, поднятого домочадцами зашатался и упал на пол. И здесь раздался пронзительный клич самой младшенькой: “ беги, скорей беги!!!” С неожиданной стороны появилась поддержка отчаянного грызуна, но то ли из-за удара при падении, то ли из-за шока от поднятого шума, но мышонок не мог сдвинуться с места. Вот тогда папа вспомнил новозыбковскую молодость, извернулся и схватил мышонка за хвост, а затем быстро отнёс его в туалет и утопил там, борьба с грызунами велась не на живот, а на смерть. Совершив расправу над противником, папа вернулся в комнату за стол с видом победителя, но в наступившей вдруг тишине не было праздника победы. А Лилечка из всего происшедшего сделала неожиданный вывод, заявив: “ну вот, теперь всех маленьких топить будут”, повергнув этим старших членов семьи в шок. Все стали уговаривать Лилечку в том, что все её очень любят, и как она могла такое подумать. Но праздник победы над маленьким и слабым, она напрочь испортила. Но были и более весёлые случаи. Как-то папа во дворе колол дрова для печки, а делал он это мастерски, и Лилечка помогала ему, относя маленькие связки полениц в дом, всё выглядело очень чинно и даже патриархально, как вдруг маленькая помощница, подняв одно из поленцев закричала: «сукин сын!!!» Взрослые просто остолбенели от неожиданности, услышав от такой воспитанной девочки неприличное ругательство. Но каково же было их удивление, когда они узнали причину столь неожиданного заявления. Оказывается, Лилечка часто слышала во дворе это выражение, но не понимала сути его значения, а здесь ей открылось, она увидела большой сук, а рядом маленький, который и являлся, с её точки зрения, сукиным сыном. Как же она могла не поделиться этим открытием со всем двором, долго все до слёз смеялись, даже неулыбчивый хозяин дома. У Лилечки обо всём всегда было своё мнение и представление. Она, к примеру, всегда говорила: «один колон», а не «одеколон». А когда у неё спрашивали, что такое колон, она парировала вопросом на вопрос: “а что означает слово одеколон?” и ответа не получала. Или же, всю войну она булочную называла хлебной, ну какая это булочная, если там никаких булок нет, один только чёрствый хлеб, а значит и называться она должна хлебная. Железная логика. Но жизнь шла своим чередом, в сентябре Алек пошёл в школу, а Лилечке стали искать педагога по скрипке. Вообще ещё в Москве, как ученица Центральной музыкальной школы, она должна была бы со всей школой быть эвакуирована в Куйбышев, теперешняя Самара. Но родители Лилечки категорически отказались расставаться со своей маленькой дочуркой, тем более в столь страшные для страны дни, когда терялись связи многих семей, и тем более родители не желали подвергать такому испытанию свою пятилетнюю дочурку. И это несмотря на угрозы со стороны руководства школы, которое грозилось применить меры, вплоть до отчисления строптивой ученицы из престижного заведения. Родители настояли на своём и были совершенно правы, нельзя было отрывать на долго маленьких детей от семьи, лишая их столь важного в этом возрасте родительского тепла. Но всё же у Лилечки осталось удостоверение ученицы ЦМШа, что позволяло Розе Абрамовне обратиться в молотовский отдел искусств за содействием, в поисках достойного педагога для маленького вундеркинда. Вначале их направили к находившейся в эвакуации в этом же городе Лизе Гильлельс, которая была в те времена не менее знаменита, чем Давид Ойстрах или Буся Гольдштейн. Все они прославились на конкурсе в Брюсселе. Как вспоминала Лилечка, встретила Лиза их почему то лёжа на диване, и так, не слезая с него, она всё же внимательно прослушала маленькое создание. Девочка ей очень понравилась, но она отказалась взяться за занятия с ней, так как не имела практики преподавания маленьким детям. После Лизы Гилельс им предложили обратиться к концертмейстеру оркестра Ленинградского Кировского театра. Дело в том, что этот прославленный театр так же был в то время эвакуирован в Молотов. Вообще, во время войны, в Перми (тогдашнем Молотове) собрались элитные силы советского искусства, что после её окончания очень положительно сказалось на становлении города, как крупнейшего культурного центра региона, да и всей страны.





























7 ПЕРВЫЙ ПЕДАГОГ – ЕРУСАЛИМСКИЙ (ЛИМСКИЙ)
ЛЕВ СЕМЁНОВИЧ.


И вот Роза Абрамовна привела своих детей, и Алека и Лилечку, к экстравагантному человеку с взлохмаченной шевелюрой, как у большого художника, в бабочке и лакированном ботинке на одной ноге и в привязанной калоше на второй. У него была долго не заживавшая рана на ноге. “Лев Семёнович” - так представился странный человек, и нехотя стал прослушивать детей. Вообще-то, заявил он, он не занимается с малышами, его профиль это консультации уже сложившихся музыкантов. Но поскольку его очень просили прослушать их в отделе искусств, то он оказывает им такую любезность. После первых же звуков, которые воспроизвёл на скрипке Алек, Лев Семёнович запротестовал, заявив, что пусть этот молодой человек займется, чем ни будь другим, а не мучает себя и окружающих непотребными звуками. На этом карьера Алека, как скрипача, закончилась навсегда. Затем настала очередь маленькой Лилечки, и по мере того как она играла, лицо Льва Семёновича светлело, прослушав несколько пьес, он сказал: “а с этой девочкой я обязательно буду заниматься”. На вопрос мамы, сколько он будет брать за обучение, раздался страшный вопль. Лев Семёнович заявил, что бы никогда мама не заикалась об оплате, так как с такой одарённой девочкой он будет заниматься исключительно без оплаты. Лев Семёнович Ерусалимский (сценический псевдоним Лимский) был замечательный человек и музыкант. Концертмейстер (солист-скрипач) Кировского, а ещё ранее до революции Мариинского театра. За великолепное исполнение соло в спектакле, был награждён Императором Николаем Вторым, бриллиантовым орлом. Он обладал замечательным звуком и блестящей техникой исполнения на скрипке. И вот этот выдающийся музыкант взялся заниматься с маленьким, но подающим большие надежды скрипачом. Так как Ерусалимский никогда не преподавал маленьким детям, то он не был отягощён никакими методологическими догмами, он никогда не заставлял маленькую Лилечку играть гаммы и упражнения. Те или иные технические трудности они вместе преодолевали, изучая различные пьесы скрипичного репертуара, и это так точно легло на индивидуальность маленькой скрипачки. Лев Семёнович занимался с Лилечкой и теоретическими предметами, во время долгих прогулок по берегу протекающей в Перми реке Каме. Он прямо на песке рисовал скрипичный ключ, нотный стан, а на нём законы музыкальной теории. Почти каждый вечер водил маленькую ученицу на спектакли театра, а по утрам Лилечка сидела на репетициях, в своей, полюбившейся ей директорской ложе. На стул подкладывали партитуры, и болтая недостающими до пола ножками, из за бортика высовывала нос будущая артистка. Она пересмотрела и переслушала весь репертуар Кировского театра. Это были не одноразовые просмотры, а ежедневные прослушивания, причём со всеми репетициями и прогонами, что дало неоценимый результат для дальнейшего музыкального развития, будущего музыканта. Ещё много лет ей нечего будет делать на уроках музыкальной литературы, она могла по памяти рассказать любую мизансцену почти всех оперных постановок. В общем Лилечка получила типичное воспитание детей артистов, которые часто с родителями дневали и ночевали в театре, вдыхая неповторимый аромат или пыль, это уж как пожелаете, большой сцены.
































8. АФИШНЫЙ СОЛЬНЫЙ КОНЦЕРТ В МОЛОТОВСКОМ ДОМЕ ОФИЦЕРОВ.

Через несколько месяцев занятий у Лилечки накопился довольно обширный репертуар достаточно виртуозной скрипичной литературы, в том числе и знаменитые “Вариации” Берио, Концерт Аколяи. И у Ерусалимского возникла грандиозная идея, устроить большой сольный концерт маленькой скрипачки, чтобы она опробовала свои силы. Но в большей степени Лев Семёнович преследовал другую цель, а именно, ознакомить музыкальную общественность и не только музыкальную, с таким выдающимся дарованием каким была его маленькая ученица. И привлечь к ней внимание, а может быть и помочь в материальном плане в это трудное для страны, а значит и для семьи маленького вундеркинда время. Сначала устроили прослушивание Художественным Советом театра. Выдающиеся деятели сцены остались в полном восторге от прослушанной ими девочки и рекомендовали отделу искусств города провести сольный концерт маленького вундеркинда на одной из площадок города. В особенности маленькая девочка понравилась великой балерине того времени Балабиной. Она даже уговаривала маму Лилечки отдать дочь в балет, так как у неё были в наличии все данные для этой профессии. Да и не равнодушна была Лилечка к танцу, много времени проводя в кружении импровизационного танца на кончиках пальцев ног, как на пуантах. Против решительно выступил Лев Семёнович, заявивший, что она ещё более приспособлена к игре на скрипке, да слабое сердечко не позволило бы заняться всерьёз танцем. Но всё же самым главным решением Художественного, это было прикрепление маленькой артистки к труппе Кировского театра, и зачисление её на паёк Заслуженной артистки РСФСР. А это не больше, ни меньше, как литер “А”, самый элитный паёк времён войны. Кроме того, её прикрепили к обедам в столовой театра. А после проведённого концерта, о чём будет рассказано позже, власти города провели в дом электричество, выделили на зиму машину с овощами и теплую маленькую шубку с варежками и муфтой. Всё это во время войны, с её лишениями, воспринималось как сказка. Самый младший член семьи в годы лихолетья становился чуть ли не главным кормильцем в доме. Но перейдём к главной теме этой главы, а именно к подготовке первого сольного концерта маленького мастера, который должен был состояться в Молотовском Окружном Доме офицеров, одной из самых престижных и посещаемых площадок города. За дело взялся Молотовский отдел по делам искусств. По городу были развешаны афиши концерта маленькой скрипачки, а по предприятиям города распространялись пригласительные билеты следующего содержания: ”Смерть немецким оккупантам! Молотовский областной отдел по делам искусств. Пригласительный билет. 17 октября 1942 года. Уважаемый тов....... Молотовский областной отдел по делам искусств приглашает Вас на концерт в Дом Красной Армии в 9 часов вечера (обратите внимание, что никто не боится сложной криминогенной обстановки в городе, на которую ссылаются в наше мирное время администрация театров столицы, назначая спектакли на 18 часов). Но продолжим, далее на билете огромными жирными буквами написано ЛИЛЯ БРУШТЕЙН (скрипка) Класса Л.С.Лимского при участии арт. Академического Ордена Ленина Государственного Академического театра оперы и балета имени Кирова Н.И.Суховициной (пение) Ф.И.Бруштейн (ф-но) (это однофамилица маленькой солистки). Зал был переполнен, артистку из дома папа нёс на руках. Хотя не обошлось и без эксцессов. Лилечка ни за что не хотела надевать красивый бант, на котором настаивала мама. Разразился страшный скандал. Молодой виртуоз с визгом сорвал уже надетый на её голову бант, и с остервенением растоптала его ножкой. Мама была в шоке, она ещё никогда не сталкивалась с неадекватным поведением перед ответственными концертами больших артистов. Но пришедший вовремя Лев Семёнович сразу навёл порядок, заявив, что Лилечке сейчас нужно работать на сцене, а не красоваться с бантом и её ни в коем случае нельзя нервировать. Так Лилечка надолго избавилась от неприятной обязанности носить ненавистный ей бант, который никак не соответствовал её боевому, скорее мальчишескому характеру. Зал, как мы уже говорили, был переполнен. В первом ряду сидело городское начальство. А так же на концерт пришло всё лётное училище, которое располагалось прямо во дворе дома семейства Бруштейнов. Лётчики, которые непосредственно наблюдали за становлением этой необычной девочки, за её занятиями на скрипке, звуки которой постоянно оглашали весь двор и улицу. Из окна училища смотрели, как этот маленький сорванец скатывался почти с отвесной ледяной горки, образовавшейся в результате стока воды из их столовой и не на попке, а на прямых ногах. Как отчаянно отстаивала свои законные права в песочнице по устройству песочных замков у старших мальчишек. Причём отстаивала права с помощью грозного холодного оружия, чем становилась отточенная копанием в песке лопатка, которую маленькая Лилечка ни на мгновение, не задумываясь, обрушивала прямо между глаз своих обидчиков. А один из лётчиков говорил: «ах, если б она была хоть на десять лет старше, я обязательно зачислил бы её в свою истребительную эскадрилью, где она так же бесстрашно направляла бы свой самолет, на самолёт противника, тараня его”. В те времена много обсуждали атаку тараном, с последующей гибелью лётчика как камикадзе. Вообще профессия лётчика в той войне была сравнима только с японскими камикадзе. Единицы из присутствовавших на концерте 17 октября 1942 года лётчиков остались живы. А характером они были все весёлые, лихие сорвиголова, родственные души нашей маленькой героини концерта. Выступление прошло блестяще, зал разрывался от аплодисментов, особенно старались лётчики. Лилечка вела себя на сцене по хозяйски, не проявляя ни малейшего смущения, как настоящая артистка. А после выступления на сцену поднялся очень представительный мужчина, который преподнёс маленькой скрипачке великолепный карандашный рисунок, выполненный прямо во время концерта. Художник поразительно точно отразил происходящее событие и характер игры маленького виртуоза, это был ленинградский художник Оболенский. До сих пор висит этот рисунок на самом почётном месте у Народной артистки России Леонарды Бруштейн, среди множества впоследствии написанных портретов, но этот рисунок самый дорогой, как память о творческом крещении. После концерта огромная ватага болельщиков завалилась в дом к виновнице торжества, где их ждал приготовленный мамой настоящий пир. Особенно если учесть в какое голодное время всё это происходило. Пришли лётчики со своим шоколадом и спиртом, знакомые и соседи. Ну и конечно Лев Семёнович с супругой Варварой Захаровной, которую он в своё время с отчаянием жуира, увёл у какого то большого чиновника. Мама приготовила так называемый печёночный рулет, правда, приготовленный из фасоли. Но это было так великолепно сделано, с пережаренным луком, что когда Лилечка попробовала, уже после войны, настоящий печёночный паштет из натуральной печени, он не произвёл такого впечатления, в сравнении с фасолевым эквивалентом времён войны, голь на выдумки хитра. Следующим номером маминой программы был картофельный пирог, это что-то вроде картофельной запеканки с пережаренным луком вместо начинки, он был просто великолепен. В общем, славно посидели. Эта хорошая традиция свободного застолья после трудного концерта навсегда осталась как потребность, в дальнейшей творческой жизни. И это не блажь. Артист обязательно должен расслабиться после огромного нервного напряжения.
В дальнейшем последовали выступления Лилечки в составе концертной бригады Кировского театра в госпиталях и на производстве. И везде, номер маленькой скрипачки имел громовой успех. Сначала выступление артистов проходило в красном уголке больницы или госпиталя для ходячих раненных. А затем маленькую Лилечку вели к лежачим больным и раненным в больничную палату. Где она играла не только свой, уже выученный репертуар, но и любимые мелодии, которые раненные напевали, а Лилечка воспроизводила их на слух. Слёзы умиления были наградой маленькому музыканту. Раненные солдаты совали в кармашки платьица всякие сладости. И хотя, брать у раненных было строго запрещено, но в отношении маленькой Лилечки было сделано исключение, так как это была благодарность от чистого сердца и солдаты не принимали своих подарков назад, для них это была бы просто кровная обида. По городу прошла молва, о незаурядном ребёнке. И часто, особенно летом, когда Лилечка занималась в своей комнате с открытыми окнами, под ними собирались зеваки, которые с интересом и удовольствием слушали маленького музыканта. А часто бывало и так, что через оконную занавесочку, прямо на подоконнике, люди оставляли яичко, огурчик, а однажды даже одна сердобольная старушка положила небольшой шмот сала. Мама возмущалась, воспринимая это как милостыню. Но мудрый папа говорил, что это честно заработанный трудовой хлеб, и не надо отваживать ребёнка чувствовать, как трудом зарабатывается хлеб насущный. Причём часто слушатели просовывали головы в комнату через занавеску окна прямо с улицы и заказывали сыграть те или иные свои любимые мелодии. Это были или “Тёмная ночь”, или “Вставай война священная”, “Сулико”. Особой популярностью пользовался “Гопак” Мусоргского, в котором Лилечка в качестве аккомпанемента притопывала ножкой, восторгу публики не было предела. А папа всегда с гордостью садился за стол, и принимал угощения своей малолетней дочери, которые она в таком малолетнем возрасте уже зарабатывала сама и, кстати, не плохо пополняла довольно скудный рацион военного времени.
Через некоторое время родителей ждал ещё один сюрприз. Их малютка пристрастилась, сидя на маленькой скамеечке прислонившись спиной к тёплой печке, смотреть картинки в книгах или фотографии в газетах. Но через какое то время, Лилечка с серьёзным видом стала читать сводку информбюро. Папа, конечно, не поверил, решив, что она запомнила то, что было в сообщениях по радио и пересказывает услышанное. Но не тут-то было, всё прочитано было правильно, и после просьбы прочесть другой текст, она без запинки прочитала и его. Отец пошёл узнавать, не занималась ли мама с дочкой, но та была удивлена не меньше папы. После проведённых исследований пришлось констатировать, что маленькая дочурка, сидя у печки, действовала как истинный дешифровальщик. Сопоставляя известные ей слова и буквы, впоследствии складывала их в слова, а затем и фразы. Таким вот образом Лилечка самостоятельно освоила грамоту и пристрастилась к чтению, прочитав дома все, что плохо лежало. Но как мы уже понимаем, это был уже второй случай, когда наша героиня осваивала азы знаний без чьей-либо помощи. Но надо признаться, что были и менее приятные познания. Отношение к эвакуированным, которые принесли с собой большие неудобств местным жителям, мягко говоря, было не из лучших. На них сваливали все обрушившиеся в это трудное время неприятности. К Алеку в школе мальчишки приставали с угрозами, и несколько раз он приходил сильно побитый. Папа не стал выяснять уровень дисциплины в школе у директора или учителей. Он просто попросил сына показать ему его обидчиков, после чего просто подошёл к ним, взял их обоих за шиворот и треснул друг друга лбами, да так, что у них искры из глаз посыпались. На этом инцидент в школе был исчерпан. А Лилечка как всегда сама разрешила возникшую у неё неприятность. Однажды во дворе, к ней пристал в её любимой песочнице местный мальчишка и после полученного отпора он назвал её жидовской мордой. Это было первое знакомство с этим выражением. Оно ей было незнакомо, и поэтому Лилечка просто насторожилась, а затем пошла выяснять смысл сказанного у мамы. Та оказалась перед неприятной задачей объяснить маленькой дочурки азы антисемитизма. Она сказала, что мы, то есть ты, Алек, папа и мама относимся к очень древнему и мудрому народу - евреям, который рассеян, то есть живёт во всём мире, так исторически сложилось. И вот некоторые плохие люди, что бы обидеть нас, называют нас жидами, это плохое, бранное слово. Лилечку вполне удовлетворил такой ответ, после чего, она просто пошла во двор, где играл уже забывший обо всём сказанном её обидчик. И не говоря ни слова, треснула его своей любимой лопаткой ребром между глаз, да так, что пошла кровь. Мальчишка ничего не понял, от боли закричал:
“за что?” На что Лилечка популярно ему объяснила, что она еврейка, а что жид плохое слово и его говорят только плохие люди. Вот он и получил то, что заслужил. Больше данную тему во дворе уже не обсуждали, но девочку очень зауважали, а она долго и не держала зла. Через некоторое время, когда мама пекла вкусные пироги, Лилечка попросила дать ей побольше, так как она хотела бы угостить ребят во дворе. А когда мама удивлённо сказала, ведь они тебя обижали, на что мудрая дочурка заявила: “а после пирожков будут защищать от чужих мальчишек”. Так оно и было, она всем раздала пирожки, что было во времена войны на вес золота, и более надёжных друзей и защитников потом было трудно найти.















































мама

9. КИРОВСКИЙ (МАРИИНСКИЙ) ТЕАТР В МОЛОТОВЕ .



Жизнь ленинградского Кировского театра в эвакуации была очень насыщенной. Работали без выходных, обслуживая служащих многочисленных предприятий и ведомств, эвакуированных во время войны в Молотов. Ну и конечно военнослужащих, отправляющихся на фронт, а так же многочисленных, прибывающих с фронта раненных и восстанавливающих свои силы фронтовиков. Как мы уже говорили, Лев Семёнович постоянно брал маленькую Лилечку на все репетиции и спектакли, так что она стала неотъемлемой частью коллектива театра. Без неё не мыслили проводить репетиции, а замотанный огромным количеством работы дирижёр часто спрашивал у постоянно смотревшей репетиции девочки, правильно ли они выстроили ту или иную мизансцену. И Лилечка добросовестно указывала, кто и где стоял на предыдущей репетиции.
Конечно, не проходило и без курьёзов, о которых и хотелось бы рассказать. Во время демонстрации спектакля “Снегурочка” Римского Корсакова, главная героиня в конце спектакля растаивала, и всякий раз не обходилось без слёз. Зарёванную маленькую зрительницу привели за кулисы и показали, что актриса, игравшая роль Снегурочки жива и здорова. А на репетиции продемонстрировали, как на самом деле исчезает героиня, она просто опускалась в люк под сцену. Но реакция была неожиданной. Теперь Лилечка, просушив слезки, возмутилась, зачем обманывать, если это не правда. И долго потом пришлось Льву Семёновичу объяснять, что это закон жанра, и что в спектакле всё понарошку. А во время спектакля Мусоргского “Борис Годунов”, артист, игравший Бориса, во время сцены безумия, протянув руку в сторону директорской ложи в которой сидела Лилечка, произнёс фразу: “Чур, чур, меня и мальчики кровавые стоят”. На что маленькая зрительница, оглядевшись по сторонам, в напряжённой тишине зала звонким голосом заявила: “здесь никого нет”. Кулисы, оркестр, а за ними и зрительный зал просто рухнули от смеха, а актер, игравший царя Бориса, в антракте прибежал в ложу и расцеловал Лилечку. Он потом долго в восторге повторял: “поверила, она поверила!!!”. Очень внимательно Лилечка следила за точным исполнением тридцати двух фуэте балериной в “Лебедином озере”. Не дай Бог не довертеться, можно было получить замечание от строгой зрительницы. Но самый большой скандал произошёл на одном из производственных собраний артистов театра. Лев Семёнович после репетиции не успел отвести Лилю домой, и она голодная, а это всегда чревато, оказалась свидетелем обсуждавшихся на собрании производственных вопросов. Речь зашла о постановке “Князя Игоря” Бородина. После непродолжительного обсуждения вдруг подала голос вовремя не пообедавшая Лилечка. Она просто заявила, что князь Игорь предатель. После возникшей напряжённой тишины, Лилечка добавила, что товарищ Сталин сказал: “у нас нет пленных, у нас есть только предатели, настоящий солдат никогда не сдастся в плен, он будет стоять до конца и скорее умрёт, чем попадёт в плен врагу”. А князь Игорь не только сдался в плен к Кончаку, заявил малолетний обличитель, наслушавшийся радио тарелку, но и пировал с фашистами, и даже хотел женить сына на дочери Кончака, он настоящий предатель. Лилечка сказала и села. Возникла зловещая тишина, в которой обречённо прозвучал голос пожилого администратора: “эта девочка нас всех посадит”. Ей пытались объяснить, что это происходило тысячу лет назад. Но Лилечка с невозмутимым спокойствием парировала вопросом: “а когда было правильно, тогда или сейчас?” “Ну конечно сейчас” - обречённо соглашались взрослые, а раз сейчас, то значит князь Игорь предатель. На этом собрание было закрыто. По дороге домой Лев Семёнович выговаривал Лилечке, указывая на её безобразное поведение в театре. Он вообще заявил, что больше никогда не возьмёт её с собой. Это возмутило малолетнего правдолюбца. Она на всю улицу, громко вопрошала: “это что же, товарищ Сталин ошибается?” Лев Семёнович испуганно озираясь по сторонам, попросил её снизить голос, но Лилечку, задетую несправедливостью уже было не остановить. “Так кто же прав, Сталин или Игорь?” - кричала на всю улицу Лилечка. “Ну конечно Сталин”, отвечал обречённо поникший Лев Семёнович. “Тогда князь Игорь предатель” – окончательно утвердилась в своей правоте маленький иезуит. Когда Лев Семёнович с Лилечкой пришёл к себе домой, он с возмущением рассказал о происшествии своей жене Варваре Захаровне. Но та, выслушав обе стороны, сказала, а что, Лилечка права, князь Игорь действительно предатель, и повела обоих спорщиков обедать.
В те времена в репертуаре Кировского театра было много спектаклей как западной, так и русской, уже ставшей мировой, классики. Но существовала партийно-государственная установка, что в репертуаре каждого советского театра должна, в обязательном порядке, идти постановка советского автора. И не имело значения, хорош ли данный спектакль или нет, установка дана, её надо выполнять. Вот и в Кировском театре стали ставить балет композитора из Узбекистана, сюжет был из народного эпоса, с не очень ясным сюжетом, да и музыка не ахти. Все исполнители кривили нос, но что делать, установка есть установка и все добросовестно, как эти большие мастера умели, делали своё дело. Всё бы ничего, но вот беда, в работе над постановкой спектакля принимал участие автор музыки, композитор Фарди. И как это часто бывает с плохими современными авторами, ему несколько затмил разум сам факт пребывания на афише прославленного театра рядом с Верди и Мусоргским. Некоторые современные авторы вообще считают себя немного более подобными Богу, чем остальные смертные. И их поведение становится смешным и неадекватным тому месту, которое на самом деле занимает их творчество. Вот и в данном случае он вёл себя слишком заносчиво и не считался с мнением музыкантов подготавливающих эту постановку. Исполнители, немного подшучивая над ним, сочинили довольно злой, но бьющий в цель стишок: «Сколько Фарди не фарси, а Верди не станешь». Музыканты пересказывали его в своей среде, не стесняясь присутствия Лилечки, считая её своим коллегой, а зря. Чем-то не понравился ей, ни композитор, ни его музыка. Да ещё он позволял себе не здороваться с ней на улице, а она считала себя не меньшей знаменитостью, чем он, если не большей. И вот однажды, подгадав подходящую аудиторию, Лилечка в присутствии Фарди, с непосредственностью ребёнка выпалила: «Сколько Фарди не фарси, а Верди не станешь» С композитором случилась истерика, но спесь с него Лилечка сбила и на долго..
В период эвакуации, в Молотов на гастроли приехал Давид Ойстрах, и Лев Семёнович повёл свою маленькую ученицу к знаменитому мастеру, тем более что Давид Фёдорович сыграл определённую роль в судьбе молодого дарования. Пришли в гостиницу, между репетицией и концертом. Давид Фёдорович внимательно выслушал творческие успехи своего протеже. Лилечку, правда, удивил пианист Ойстраха Макаров, который жил в том же номере что и Ойстрах и которому было просто некуда деваться, а передохнуть перед концертом необходимо. Он зажал голову подушкой, так и пролежав в этой позе всё прослушивание маленького виртуоза. Ойстрах остался очень доволен проделанной работой, чего нельзя было сказать о Льве Семёновиче, на которого Ойстрах произвёл не самое лучшее впечатление и как человек, и как музыкант.
Но, как говорится, всему приходит конец, закончилось и время эвакуации. На фронтах положение стабилизировалось, успехи наших войск стали очевидными, и в связи с этим встал вопрос о возвращении домой, в Москву. С одной стороны это известие очень обрадовало Лилечку, опять Москва, любимая квартира. Но вместе с тем, оставшийся страх о перемещении в товарном вагоне, заслонял все прелести возвращения домой. И сколько не уговаривали Лилечку, сколько не убеждали в том, что теперь всё будет иначе, тем не менее, всякое упоминание об отъезде в Москву вызывал неприязнь и слёзы. С другой стороны Лев Семёнович умолял маму отдать Лилечку на выучку к нему в Ленинград. Он клялся, что будет относиться к ней как к дочери, и сделает всё для блестящей карьеры, достойной её таланта. Лев Семёнович стоял на коленях, умоляя маму отдать ему её дочь, но мама возражала, говоря, что ей дочка нужна самой. И что это за ребёнок такой, что её все хотят у неё отобрать, то школа пыталась забрать её в эвакуацию в Куйбышев, вплоть до угроз отчислить из школы. Теперь Лев Семёнович стоит на коленях, умоляя отдать ему её в Ленинград, но и на этот раз мама отстояла свою дочку. Тогда Лев Семёнович настоял на том, что в Москве, лиличкины родители обязательно обратятся к лучшему профессору по классу скрипки, Абраму Ильичу Ямпольскому. Потому что только этот великий педагог может дать достойную лиличкиного таланта выучку, чего ни в коей мере не может дать Давид Ойстрах. Который в первую очередь будет интересоваться своей собственной карьерой концертного виртуоза. А Лилечке в первую очередь нужен педагог, и таким педагогом является Ямпольский. В своё время именно Ямпольскому было поручено подготовить и возглавить делегацию на конкурсе в Брюсселе, с обязательным заданием занять все призовые места, что и было с успехом сделано. Первое место занял Давид Ойстрах, второе Михаил Фихтенгольц, третье Лиза Гилельс, а почётное четвёртое место шестнадцатилетний Борис Гольдштейн, любимый ученик Ямпольского, подававший большие надежды. Это была большая победа нашей скрипичной школы, которую так ярко представил Ямпольский. На родине он был награждён орденом Ленина, а участники конкурса орденами Трудового Красного знамени. И вот к этому великому педагогу Лев Семёнович написал рекомендательное письмо, в котором настоятельно просил его обратить внимание и взять к себе в класс Лилечку, как подающую большие надежды стать в будущем незаурядным музыкантом. С окончанием периода эвакуации в жизни Лилечки закончился очень важный период жизни, становления её как человека, маленького, но очень ответственного человека. Период очень трудный, но в то же самое время и счастливый на встречи с очень доброжелательными, любящими её, причём искренне любящими людьми. Дальше будут слёзы и страх перед будущей жизнью, как-то она сложится? Страх перед дорогой, из-за воспоминаний о бегстве в начале войны в скотском поезде, и только увидев купе мягкого вагона слезки, понемногу стали просыхать и появилась улыбка с надеждой, что всё складывается не так уж и плохо.





























ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Дедушка Абба


10. ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ.


Возвращение, в отличие от бегства вначале войны, выглядело комфортабельным и даже приятным. Купе мягкого спального вагона располагало к приятной неге и созерцательному разглядыванию быстро сменяющегося пейзажа и населённых пунктов. Города сменяли друг друга один за другим, оставляя массу впечатлений, которые постепенно вытесняли тот ужас, что породило предыдущее путешествие. Москва, после долгих странствий встретила беглецов хорошей погодой, но впереди их ждал не очень приятный сюрприз. Наум Зиновьевич, как предусмотрительный хозяин всё время, пока семья находилась в эвакуации, аккуратно платил квартирную плату за московское жильё. Что и позволило семье беспрепятственно вернуться в свою родную квартиру, в отличие от многих других москвичей, которые оказались не столь предусмотрительными и после эвакуации потеряли свои жилища. Но, когда Наум Зиновьевич снял печать с дверей и с трудом открыл закисшие замки, всех потрясло то, что они увидели внутри. Квартира была пуста, из неё вынесли всё, что можно было только вынести, вплоть до мебели. Остались только огромный старый кухонный сервант, дубовый и письменный стол, всё остальное из квартиры вынесли. А это, и хрустальная и всякая другая посуда, ковры, кровати, стулья и многое другое. Но после первого впечатления шока, его постепенно вытеснило радостное ощущение возвращения домой в родные стены. Да и крыша над головой была не чужая, приютившая тебя на время, своя собственная, а мебель и добро со временем наживётся. Первую ночь спали прямо на полу. Но постепенно появлялись необходимая мебель и вещи. А сон в своей, такой широкой, в отличие от солдатской кроватки возле печки в Молотове, был ни с чем не сравнимо сладок. Ещё продолжались отдельные бомбёжки, от которых скрывались или в бомбоубежище или под тяжёлой, старинной бетонной лестницей в подъезде дома. А однажды, когда раздались столь привычные выстрелы пушек и всё семейство, как, обычно взяв необходимые пожитки, скрылось под казавшейся столь надёжной лестницей в подъезде. К ним подошла проходившая в это время мимо соседка, врач по профессии, Юдифь Александровна Сасова, которая в недоумении спросила у прятавшихся под лестницей соседей, что они там делают? Тогда папа объяснил ей, что на улице слышны разрывы снарядов, и не хочет ли она тоже присоединиться к ним? Юдифь Александровна рассмеялась и с радостью сообщила им, что они слышат не бомбёжку, а первый салют в честь взятия нашими войсками Орла. После чего, посмеявшись над забавной ситуацией, все дружной ватагой пошли на мостик Яузы смотреть впечатляющее зрелище первого салюта победы. Их потом будет ещё много, но этот был самым незабываемым и самым радостным предвестником нашей будущей Победы.
Ещё не известно о тех страшных результатах этой жуткой бойни, еще мир не знает о масштабах трагедии геноцида одного только Еврейского народа, который первым должен был подвергнуться тотальному уничтожению. Перед войной просачивалась информация о том, что не всё порядке с еврейским вопросом в современной, предвоенной Германии. Наум Зиновьевич неоднократно просил свою маму Гитель переехать к нему в Москву, подальше от возможного театра военных действий, который непременно мог развернуться в приграничном городке, каким являлся Новозыбков. Но бабушка Лилечки была больна, она с трудом ходила, не могла бросить свой дом и хозяйство, да и настоящего страха перед возможным пришествием немцев не было. У неё остались хорошие впечатления от предыдущей оккупации немцами Новозыбкова в первую мировую войну. Дело в том, что в их доме квартировал или был на постое немецкий офицер, который очень хорошо, не в пример многим местным жителям, относился к семье Бруштейнов, всячески помогая по хозяйству. Язык идиш очень близок немецкому и хозяева с постояльцем хорошо ладили. Поэтому всю отрицательную информацию о современном отношении немцев к Евреям она относила к пропаганде. Известно ведь было, что отношение к Евреям в Германии до революции было намного лучше, чем в России. В Германии, например не было черты оседлости, фактического гетто, которая была в Российской Империи. Не было трёхпроцентной нормы, которая ограничивала проживание Евреев в крупных центрах дореволюционной России. И многие еврей были вынуждены из-за этого уезжать в Германию учиться в местных вузах и университетах. Так что трудно было убедить старую Гитель, в том, что немцы вдруг стали такими извергами. В свою очередь мать просила приехать сына с семьёй в Новозыбков, навестить старуху. Так как она ещё не видела, свей маленькой внучки, о которой столько была наслышана, об её необычных талантах. А у старой Гитель, по семейной традиции, для неё было приготовлено наследство, которое передавалось только по женской линии. Всякие там украшения из золота, серебра, бриллиантов и других драгоценных камней. Которыми такая зажиточная семья, как семья процветавшего в своё время коммерсанта, владевшего большими лесными угодьями, каким являлся дед Залман Бруштейн, обладала в избытке. А предусмотрительная служба Носона в революционной милиции позволила оградить семью от возможной экспроприации этих драгоценностей новой властью. Но всё не складывалось у папы Лилечки с приездом в Новозыбков. Всё время было много работы, карьера складывалась очень хорошо, но требовала много сил и времени. Так что до начала войны так и не получилось приехать, навестить мать. И только по окончании оккупации, после освобождения Новозыбкова от немцев, он узнал подробности трагической гибели своей матери, которую за ноги, волоком тащили через весь город к месту расстрела всех евреев в предместье Новозыбкова. Для сына это было страшное известие. Носон очень любил свою мать, и страшно корил себя за то, что так и не смог навестить её до войны, и настоять на ее переезде в Москву, чтобы она могла избежать столь страшной участи. Ну а со смертью старой Гитель и все ценности, которые она так бережно собирала для своей маленькой внучки, достались проклятым немцам и тем холуям, которые подрядились им служить, а такие, к сожалению, тоже были. Отец через много лет извинялся перед дочерью, за то, что из-за своей занятости не смог предоставить возможность бабушке обеспечить своей внучке безбедное существование. И что из-за этого, как он считал, его дочери приходилось каторжным трудом зарабатывать свой хлеб. Вот такой один из страшных итогов принесла эта война.
Но это не единственная трагедия в этой семье, как и в семьях большинства граждан нашей страны. У мамы был высокий, красивый и очень талантливый брат, дядя Фима. Он часто до войны приезжал в гости, а во время войны на побывку с фронта. Всегда его появление сопровождалось весельем, шумом и великолепными подарками. А так как он обожал свою маленькую племянницу, то и вся любовь изливалась, прежде всего, на неё. До войны он подарил ей качели, которые вешались прямо в квартире, на поперечный косяк двери. И маленькая шалунья часами могла раскачиваться на них, доставая ногами чуть ли не до потолка. А, приехав на побывку с ленинградского фронта уже в последний раз, он подарил Лилечке миниатюрную, сборно-разборную квартиру, мебель которой можно было составлять по своему усмотрению. И великолепную железную дорогу, с настоящим заводным паровозиком и хитроумными путями. Вот уж развлечение, которое было сравнимо только со страстью игры на скрипке. Мир отодвигался в сторону, когда Лилечка собирала обстановку своей квартиры и путешествовала на паровозике по железной дороге. Как это символично, ведь потом всю жизнь Леонарда проведёт по дорогам своих гастролей. И вот этот жизнерадостный человек, во время обороны Ленинграда на ленинградском фронте, был тяжело ранен в живот, он только руками придерживал внутренности, вываливавшиеся из него. К нему подползла совсем юная санитарка, из девочек добровольцев, только что со школьной скамьи. Она с трудом потащила раненного дядю Фиму, несмотря на его просьбы оставить его, и спасать свою юную жизнь. Но девчушка настойчиво продолжала ползти с раненным солдатом, и только вынеся его с поля боя она поднялась. И в этот момент её сразила шальная пуля наповал. Какое же горькое чувство пережил дядя Фима, ведь она спасала его, пожертвовав для этого своей жизнью. Потом, дедушка Абба, после смерти сына, который вскоре умер от ран, много лет помогал престарелым родителям этой маленькой героини, которая так самоотверженно выполняла свой великий долг. А дядя Фима очень мучительно умирал в госпитале. Когда навещавший его дедушка Абба спрашивал: «что же ты наделал сынок?», он отвечал: “я вас, и семью защищал, тату”, по беларусски нежно называл он своего отца. Так эта война уносила жизнь лучших сыновей и дочерей, любивших жизнь, но самоотверженно и так естественно выполнявших свой долг перед родными, близкими, да и всеми нами.
















































Лиля и Абрам Ильич Ямпольский

11. ВОССТАНОВЛЕНИЕ В ЦМША, КЛАСС АБРАМА ИЛЬИЧА ЯМПОЛЬСКОГО

По приезде в Москву встал вопрос о восстановлении в Центральной Музыкальной школе, в которую Лилечка поступила перед войной. И в которой так и не успела приступить к занятиям из-за начавшейся войны и эвакуации в Молотов. А родителям ещё предстояло выполнить просьбу и настоятельную рекомендацию Лева Семёновича Ерусалимского. И обратиться с просьбой к Абраму Ильичу Ямпольскому взять Лилечку в свой класс. Потому что, с точки зрения Льва Семёновича, только Ямпольский мог дать Лилечке настоящую школу игры на скрипке. Для этого он написал развёрнутое письмо к Абраму Ильичу, где рекомендовал ему взять Лилечку в свой класс. И первое, что сделала Роза Абрамовна, её мама, это попросила профессора, зав кафедрой Московской Консерватории, прославленного педагога, прослушать её дочь. Большую роль сыграло личное послание концертмейстера оркестра Кировского, академического театра оперы и балета Ерусалимского, благодаря которому вопрос был решён положительно. И вот наступил ответственный день, когда нужно было идти играть прославленному профессору, но у Лилечки ни один мускул не дрогнул. А мама, наученная горьким опытом в истории со злополучным бантом, которая закончилась её полным фиаско, на этот раз старалась выдержать костюм целиком во вкусе Лилечки. И вот она предстала перед Абрамом Ильичём в короткой стрижке, без всяких там бантов, шароварах с карманами, в которые с каким то шармом, присущем только Лилечке, засовывала свои ручки. Ну, сорванец, да и только. Абрам Ильич с интересом разглядывал совсем не струхнувшего перед маститым профессором уже сложившегося человечка. Который в свои восемь годков имел уже концертно-жизненый опыт, о чём и говорилось в рекомендательном письме уважаемого Льва Семёновича. После прослушанной программы, Абрам Ильич спросил, не играла ли Лилечка, какие ни будь упражнения, типа Шрадика. Но она даже понятия об их существовании не имела. На вопрос о гаммах, ответ тоже отрицательный. “Тогда как же ты готовила столь сложную и виртуозную программу?” – спросил озадаченный Абрам Ильич, на что Лилечка только пожала плечиками. И сказала, что они со Львом Семёновичем преодолевали трудности, но только в рамках изучаемого музыкального произведения. Хотя гамму она сыграть может, что и продемонстрировала, причём в любой тональности, только это не рассматривалась Лилечкой как акт, какого либо тренажа. Абрам Ильич только головой покачал, но игрой остался, очень доволен. Он пригласил Лилечку вместе с мамой пить чай, что было проявлением высшего расположения к собеседнику. Позвал свою жену, и сказал: “Анна Моисеевна, мы идём пить чай”. Но Лилечка была бы не Лилечкой, она неожиданно спросила: «а "Сулико" сыграть?» Это был маленький, озорной подвох, и Абрам Ильич его оценил. Он на мгновение задумался, и ответил: «нет, "Сулико" пока играть не надо". Чай был с очень вкусным пирогом, который Лилечка с аппетитом проглотила. Абрам Ильич внимательно следил за действиями его возможно новой ученицы и, увидев, что с пирогом покончено, предложил второй кусок, на что получил положительный ответ, не смотря на протесты мамы. И со вторым куском было быстро покончено, чем-чем, а аппетитом Лилечка обладала завидным, что вполне удовлетворило любопытство Абрама Ильича о трудоспособности новой ученицы. Он как в старину, когда хозяин сажал нового работника, прежде всего за стол, где и обнаруживалась, в зависимости от аппетита, возможная трудоспособность нового работяги. За столом Абрам Ильич объявил, что он удовлетворён той подготовкой и теми данными, что обнаружились у Лилечки. И, несмотря на то, что он, Абрам Ильич, в силу возраста и занятости в Консерватории маленьких учеников не берёт, но для неё сделает исключение. Так оно и случилось, в последнем, десятом классе, она осталась его последней ученицей в ЦМШа, и зарплату только за Лилечку он получал с курьером, так что она почти вся уходила на чаевые, которые Абрам Ильич всегда так щедро давал. Но не всё так же гладко складывалось в самой школе. Дело в том, что после поступления в ЦМШа в 1941 году, Лилечка была распределена в класс ассистента Ойстраха Валерии Ивановны Меримблюм. И та совсем не жаждала расставаться со столь перспективной ученицей, тем более что её ей рекомендовал и патронировал сам Давид Фёдорович. На педсовете школы Валерия Ивановна обвинила Абрама Ильича в хищническом захвате всех самых лучших учеников в свой класс. Абраму Ильичу впервые в жизни пришлось из-за ученицы ругаться на педсовете. О чём он с большим возмущением, до конца жизни вспоминал, как ему из-за Лилечки пришлось ругаться со своими коллегами. Но авторитет он был, конечно, огромный и поле битвы осталось за ним. Так что Лилечка стала коренной ученицей Абрама Ильича, и проучилась у него 13 лет, вплоть до самой его кончины.
Что же такое был класс Абрама Ильича Ямпольского, в недра которого на долгие годы попала совсем ещё юная Лилечка? Это был цвет советского скрипичного исполнительства, почти вся скрипичная группа оркестра Большого театра во главе со знаменитым, великим концертмейстером и неповторимым исполнителем скрипичных соло Семёном Калиновским. Это знаменитые дни рождения Абрама Ильича 13 октября. Он тоже родился 13, как и Лилечка, это был какой-то союз тринадцатых. Так вот, в этот день двери квартиры Ямпольского не закрывались, мог придти любой, желающий поздравить. Само действо разворачивалось далеко за полночь, так как основная масса поздравляющих приходила к имениннику после спектакля в Большом театре, а заканчивались они в те времена очень поздно. Пальто в прихожей сваливались все в кучу, так же как и скрипки, уж как их под утро разбирали, что есть чьё? только Богу ведомо. В этот день из квартиры лилась самая разнообразная музыка, и особенно много звучал запрещённый в те годы джаз, но 13 октября было можно всё. Много было мастеров джазовой импровизации, но особым мастерством отличался Додик Лабко. Через много лет он одним из первых эмигрирует из страны, сразу же, как только это станет возможным. Но в этот день были только цветы, музыка и искрящееся веселье. Для своих учеников Абрам Ильич был своего рода "ребе" или как сейчас сказали бы крёстным отцом. Ни что в жизни того или иного ученика Ямпольского не проходило мимо его внимания, будь то женитьба или развод, рождение ребёнка или смерть кого-либо из их среды. Все считали своим долгом советоваться или ставить в известность своего учителя и покровителя. А потом Абрам Ильич помогал устроиться им на работу, устраивал смотрины, когда кто-либо женился. Ему до всего было дело. Это была его семья, его дети, о которых он с огромной любовью заботился, и они отвечали ему тем же. Все его ученики просто обязаны были помогать друг другу, и это было совершенно естественно. Через много лет, когда Лилечка оканчивала школу, должен был состояться её сольный концерт в Бетховенском зале Большого театра. Так вот, по поручению Абрама Ильича, весь вечер её опекал уже маститый в те времена Семён Калиновский. Он следил, что бы Лилечка вовремя и достаточно разыгралась, подстраивал её скрипочку, хотя она и сама это прекрасно могла сделать, но это был акт заботы, большого расположения и поддержки. А затем, после концерта, полный отчёт о проделанной работе и успешном завершении выступления. И так было во всём. Ярчайшим примером было отношение Ямпольского к Лёне Когану, которого он вывез из Днепропетровска. Жить Лёне в Москве было негде, так вот Абрам Ильич на долгие годы поселил его, вместе с мамой, у себя на квартире. Где он с ним и занимался, и воспитывал, как своего родного сына. Вот в такой обстановке и рождались такие великие скрипачи, как Леонид Коган, Юлиан Ситковецкий, который к великому сожалению очень рано умер. На панихиду Абрама Ильича он сбежал из больницы уже смертельно больной, а это был великий скрипач. На первом всесоюзном конкурсе он получил первую премию, а вторым был Леонид Коган… Лилечка потом долго и безуспешно утешала грустившего Лёню, убеждая, что и на его улице будет праздник. И когда он получил первую премию на конкурсе в Брюсселе, где о нём писали как о Паганини двадцатого века, то Лилечка одной из первых и искренне поздравила его, напомнив и о своём пророчестве. Вообще у них с Лёней были самые тёплые взаимоотношения, хотя и не безоблачные. Очень часто Лилечка после занятий в школе направлялась прямо на квартиру к Абраму Ильичу, которая находилась неподалёку, на улице Горького, рядом с Моссоветом. Где весь вечер и занималась, сначала сама, выгоняя на правах младшей из гостиной Лёню, который, ворча, нехотя отправлялся заниматься на кухню, что его совсем даже не устраивало. Но спорить с маленьким деспотом, каким в этих вопросах была Лилечка, было абсолютно бесполезно, иначе можно было нарваться на большой скандал, и всё равно поле битвы осталось бы за младшей представительницей слабого пола. А затем начинались занятия с Абрамом Ильичём, и положенный час мог растянуться на несколько часов интенсивных занятий, сбивая весь, так стройно выстроенный, распорядок дня. Там же Лилечка делала домашние задания по предметам, обедала, и Анна Моисеевна, жена Абрама Ильича, всегда готовила столь любимую ею тёртую морковку. Но однажды Лилечка обнаружила, что её морковку уплетает Лёня, и когда он увидел, что пойман с поличным, то, быстро облизав языком ложку, сообщил, что только попробовал, и вообще он её, то есть морковку, терпеть не может. Но Лилечку возмутил не сам факт кражи, а то, что Лёня облизав ложку, пытался подсунуть её ей. Такого варварства очень щепетильная в вопросах гигиены Лилечка уже стерпеть не могла, за что Лёня и получил этой же облизанной им ложкой по лбу. Но вообще у них сложились самые тёплые отношения, как старшего брата и младшей сестрёнки, со всеми вытекающими из этого последствиями. Лёня всегда ворчал, когда ему поручали отвести Лилечку в школу: “опять я должен тащить скрипку этой нестерпимой девчонки” - ворчал он. А квинтэссенцией их взаимоотношений стала фотография в газете “Вечерняя Москва”, где изображена в студии звукозаписи на улице Качалова Лилечка, записывающая новое сочинение, а с другой стороны стеклянной стены в студии стоит молодой, но уже знаменитый Лёня Коган, который следит за качеством проводимой записи. Всё это, конечно же, не без поручительства Абрамом Ильичём, который как бы сводил их, чтобы после того как его не станет, они так же поддерживали друг друга. К сожалению, для Лилечки это произошло слишком рано, именно тогда, когда закладывалась основа её карьеры. А после катастрофы, что с ней случилась, когда она попала на работу во МХАТ, ещё не столь могущий чтобы исправить что-либо Лёня, но хорошо знавший потенциал Лилечки, сказал: “а не слишком ли жирно будет для МХАТа, иметь такого скрипача”. Из учеников Абрама Ильича ещё можно назвать Эдика Грача, который приехал из Одессы и был сыном преуспевающего юриста, как говорила Лилечка: “в юности он очень хорошо играл, но после смерти Ямпольского несколько стал сдавать во вкусе”. Нельзя не назвать бессменных концертмейстеров различных оркестров отца и сына Жуков. Младший Валентин, был на два года старше Лилечки, и ему тоже, как и Когану с Грачём выпадало почётное задание вести её из школы, которое они, почему-то воспринимали, как тяжёлую обязанность тащить портфель и скрипку этой взбалмошной девчонки. Гораздо старше были ученики Абрама Ильича, концертмейстеры Госоркестра Футер и Борис Шульгин. Футер, после ухода на пенсию, уже в довольно пожилом возрасте, но вполне успешно, стал концертмейстером на многие годы, в оркестре Владимира Спивакова "Виртуозы Москвы". Спиваков, хотя и не был учеником Ямпольского, но он был студентом одного из выдающихся последователей, ученика и ассистента Ямпольского Юрия Исаевича Янкелевича. Несколько лет, уже в Консерватории, ученицей Абрама Ильича была, и Зоря Шихмурзаева и этот список можно продолжать до бесконечности. Во многом, весь класс Янкелевича был продолжением школы Ямпольского. В то же самое время не надо забывать, что и сам Абрам Ильич был учеником Ауэра. И это многое объясняет, так как благодаря Ямпольскому осуществилась прямая связь с великолепной русской, ещё дореволюционной скрипичной традицией, которая после эмиграции Ауэра и многих из его учеников, продолжилась в Америке. А в Советской России, продолжателем этой школы стал Ямпольский, а затем Янкелевич. Так в чём же выдающееся отличие этой неповторимой традиции? Я думаю, что она заключается в том, что бы не подавляя ученика, выявить наиболее характерные черты его индивидуальности в игре. Ведь все ученики Ямпольского неповторимы, а как он этого достигал? Вот характерный приём, о котором рассказала Лилечка, когда она изучала сначала концерта Мендельсона, а затем и "Золотого петушка", в обработке для скрипки Цимбалистом одноимённой оперы Римского Корсакова. И в одном и в другом музыкальном произведении очень важным, является первая тема. В Мендельсоне это бравурно-лирическая тема главной партии, а в "Золотом петушке" фанфары, с которых начинается фантазия Цимбалиста. Так вот, большинство педагогов просто показали бы, как они себе представляют исполнение той и другой темы. Но у Ямпольского было всё иначе, он ничего не говорил, как именно надо сыграть, он просто просил сыграть Лилечку эту тему так, как она себе это представляет. Только после каждого проведения говорил: “не так, не так”, и это могло продолжаться часами, до изнурения. Лилечка повторяла, и повторяла её, до слёз, а Абрам Ильич только твердил: “не так, не так” и вдруг, чуть ли не после сотого раза он вскрикивал: “вот так! ты запомнила? Вот так как сейчас у тебя получилось” - и это была находка самой Лилечки, которую Абрам Ильич просто вытянул из неё. Только ей присущего, ни на кого не похожего индивидуального Я. Очень характерно, что Лилечка никогда не слушала произведения, которое она на данном этапе изучала, в исполнении другого, может быть даже выдающегося скрипача. Она боялась, под влиянием другой личности потерять своё, индивидуальное видение данного произведения. Именно поэтому её интерпретация столь не похожа на игру большинства, такая личностная и ярка. Чего никогда не мог терпеть, как педагог, Давид Ойстрах, ученики которого всегда должны были повторять интерпретацию своего знаменитого профессора. Наверное, именно этого так опасался первый учитель и наставник Лилечки, Лев Семёнович Ерусалимский, когда так яростно настаивал на том, что бы она училась обязательно именно у Ямпольского и ни в коем случае не у Ойстраха. И, как правило, после особо успешной находки или блестящего выступления, Абрам Ильич говорил сакраментальную фразу: “она играет как Буся”, это была его боль и незажившая рана. Буся или Борис Гольдштейн был гордостью Ямпольского как педагога, это был выдающийся по своим данным скрипач, подававший великие надежды. Бог дал ему великолепный звук и блестящую технику, но не наделил его большим интеллектом. И поэтому, когда в шестнадцать лет он стал лауреатом международного конкурса в Брюсселе, целиком и полностью подготовленный Ямпольским, он решил что уже готов к самостоятельной концертной деятельности. И сколько не уговаривал его и его маму Абрам Ильич, что ему ещё рано посвящать себя только концертной деятельности, что необходимо ещё многому научиться, что конкурс это только первая ступенька, что можно совершив фальстарт потерять всё. Но никакие доводы не могли убедить слабовольного Бусю и его взбалмошную и не очень умную маму. Да ещё их в этом пагубном для молодого Буси решении поддержал профессор консерватории Цейтлин, к которому Буся и перешёл. Что послужило многолетней размолвке двух профессоров, только под конец жизни они как будто помирились. Во всяком случае, однажды, Лилечка увидела в квартире Ямпольского незнакомого ей человека, с которым Абрам Ильич уединился в кабинете и долго беседовал. На вопрос, Лилечки, кто этот незнакомец, Анна Моисеевна сказала, что это профессор Цейтлин, который пришёл мириться. Но талант Буси, как и опасался Ямпольский, был преждевременно загублен. Очень любопытный эксперимент мы с Лилечкой однажды провели, поставив записи самых великих скрипачей мира. Хейфеца, Менухина, Мильштейна, Шеринга, Стерна и многих других, причём записанных самыми лучшими студиями грамзаписи мира. И сравнили их с записанным Борисом Гольдштейном концертом для скрипки с оркестром Оскара Фельцмана?? и Конюса, причём в несовершенной записи на фирме "Мелодия". Так вот, никто из мировых скрипачей по качеству звука и близко не стоял к звучанию скрипки Буси, которого так всю жизнь оплакивал Абрам Ильич, и которому Бог дал всё, кроме ума. Что чувствовалось даже в той несовершенной записи, которую сделала фирма “Мелодия”, ведь по большому счёту в игре как на ладони проявляется вся индивидуальность скрипача, не только его темперамент, но и его интеллект. Но вернёмся к нашим баранам. Так вот, кроме той сравнительной, высокой оценки, которую Абрам Ильич давал за удачную находку и исполнение на эстраде, была и ещё одна, очень приятная для Лилечки. Абрам Ильич после удачного выступления говорил: “ну а теперь идём в кафе мороженое”. Это было кафе мороженое "Север", расположенное в соседнем доме, ближе к Пушкинской площади. И они, профессор и его любимая ученица, которая сегодня сыграла "как Буся", наперегонки уплетали мороженое и могли слопать до нескольких порций. А мороженое в те времена действительно было очень вкусное, оно подавалось такими разноцветными шариками, и поливалось или сиропом или шоколадом, в общем, было безумно вкусным. И мало кто из учеников, когда-либо удостаивался чести пойти с профессором в кафе мороженое полакомиться, это необычайно внимательное отношение именно к Лилечке служило предметом ревности других, менее привилегированных учеников. Но рассказ о Ямпольском был бы не полным, если не рассказать о скрипке, на которой Леонарда играла до конца своей жизни. В Центральной музыкальной школе до определённого возраста Лилечка играла на трёх четвертной скрипке Гварнери, но подошла пора переходить на целую скрипочку. Абрам Ильич постановил, что нужно приобретать инструмент, на котором Лилечка будет играть всю жизнь, а такой инструмент у него на примете есть. И вот через некоторое время к нему в класс пришёл один из перекупщиков скрипок, которых всегда много вертелось вокруг таких музыкальных учреждений как ЦМШа и Консерватория. Он заявил, что у него есть инструмент итальянского мастера Януария (или Джинари) Гальяно, который долго пролежал, где-то на чердаке, находится не в очень хорошем состоянии, но для девочки в школе сойдёт. И он, за какую то цену продал этот инструмент Абраму Ильичу. Но Ямпольский был очень опытным скрипачом, он на своём веку повидал множество инструментов, и понимал толк в них. Его не смутил непрезентабельный внешний вид скрипки. Абрам Ильич направил Лилечкину маму к мастеру Мастерских Большого театра Фролову. Это один из двух столпов мастерового дела, которые много десятилетий просидели в Мастерских Большого театра, вторым был замечательный мастер Морозов. Вся скрипичная Москва проходила через руки этих знаменитых кудесников скрипичного дела. Но привилегией обслуживать класс Абрама Ильича пользовался именно Фролов, к нему то и попала новая или точнее сказать очень старая скрипочка на реставрацию. После тщательного ремонта и восстановления она зазвучала чудесным звуком. И вот на одном из ближайших классных вечеров Лилечка играла уже на новой скрипочке, кстати, фактически подаренной ей Абрамом Ильичём. Дело в том, что на протесты её родителей, и на их заявления, что они вполне состоятельные люди и могут позволить себе оплатить стоимость инструмента для дочери. Надо было знать, сколь щепетилен был в этих вопросах Наум Зиновьевич, отец Лилечки, он настаивал на оплате. Но Абрам Ильич тоже был с характером, он говорил, что это будет память о нём, когда его не станет. Всё же сошлись на компромиссе, родители заплатили какую-то, чисто символическую плату. И вот, на этой новой, такой старой скрипочке, Лилечка отыграла ближайший классный вечер, звук у неё вообще отличался особой красотой и наполненностью, а на вновь приобретённом инструменте появилась ещё невиданная глубина и яркость звука. После выступления Лилечка спускается в артистическую Малого зала консерватории и начинает складывать скрипку в футляр, как вдруг к ней подходит какой то незнакомец, который спрашивает: “это мой инструмент?” А надо знать “моешный” характер Лилечки, она совершенно машинально, но как всегда её первая реакция всегда правильна, отвечает: “нет, это моя скрипка” и ещё крепче прижала её к себе. Тогда незнакомец представляется, я прежний хозяин этой скрипочки, я только что послушал, как она звучит в вашем исполнении, и предлагаю продать её мне обратно за любые деньги. Лилечка испуганно ещё крепче прижала скрипочку к груди, но в этот момент подоспел Абрам Ильич, который круто изменил разговор, заявив, чтобы незнакомец не приставал к девочке, что инструмент продан, и со словами: “не волнуйся, это твой инструмент”, увёл незадачливого продавца. Больше Лилечка его никогда не видела. Ей в дальнейшей жизни много раз предлагали продать или очень выгодно обменять эту скрипку на другую, но любое такое предложение Лилечка воспринимала как возможное предательство памяти её незабвенного учителя и близкого человека, каким был для неё Ямпольский. Она, всегда смеясь, рассказывала, что когда была ещё довольно маленькой, то всегда путала, кто у неё папа, Наум Зиновьевич или Абрам Ильич, но сходилась на том, что их у неё два, такое было почитание Лилечкой Абрама Ильича. Мама с ревностью говорила ей, что она переступит через её труп, но пойдёт на занятия к Абраму Ильичу, и это были не пустые слова.




























Занятия на квартире Абрама Ильича (Лиля, Валентин Жук, пианистка Кирсон, ассистент Гарлицкий и Ямпольский)

12. ГОДЫ УЧЁБЫ В ЦМШа.



Первая проблема, которая встала после восстановления в ЦМШа после эвакуации, это в какой класс определить Лилечку. Читать и писать она умела уже бегло, перечитав дома всё, что плохо лежало. Так же и по музыкальным предметам, диктанты писала что одноголосные, что двухголосные, как семечки щёлкала, по познаниям в музыкальной литературе эта восьмилетняя девочка могла уже заканчивать курс школы. Поэтому у педагогов вставала дилемма, что с этим столь нестандартным экземпляром делать? И они решали эту проблему довольно просто, Лилечку выгоняли из класса, чтобы она не смущала только начинающих корпеть над гранитом науки малолетних несмышлёнышей. А ей того только и надо было, всё своё освободившееся время она посвящала занятиям по скрипке и, имея уже основательный базис, заложенный в Молотове Львом Семёновичем Ерусалимским, мощно его наращивала. К четвёртому классу пришла уже с концертом Мендельсона, а вскоре появился "Золотой петушок" и знаменитая "Аве Мария" Шуберта в великолепной обработке Вильгельми, и весь остальной репертуар который мог быть на афишах уже давно сложившегося концертного гастролёра. Родители других учеников с завистью спрашивали Лилечкину маму, во сколько лет её дочка начала заниматься на скрипке? Столь обширен был её репертуар, в сравнении с другими сверстниками. На что Роза Абрамовна отвечала, что дочка начала занятия ещё в роддоме, сразу же после рождения, этим и объясняются её столь ранние успехи. Лилечка была участником всех отчётных концертов школы и в Большом зале Консерватории и в Малом зале, а так же на классных вечерах Ямпольского. Но всё началось с её первого выступления на зачёте в школе, перед очень уважаемой комиссией, один перечень имён составлявших её, сейчас вызвал бы трепет. Это Гондельвейзер, Нейгауз, Козолупов, Ямпольский, и много других великих музыкантов, составивших цвет отечественной, да и всей мировой музыкальной культуры. И вот перед столь представительным собранием выступает этот карапуз, только что приехавший из эвакуации, но уже чувствующей себя вполне состоявшимся музыкантом, который имел за плечами немалое количество разнообразных концертов. Так вот, в её первом выступлении в Москве перед столь уважаемой комиссией, аккомпанирует ей довольно опытный концертмейстер. Правда не основной, который работал в классе Абрама Ильича, а по причине болезни, её замещала другой уважаемый концертмейстер. Что-то случилось, то ли какие то проблемы её отвлекли, но она забыла повторить в аккомпанируемом Лилечке произведении репризу. Но она не на того напала, Лилечка остановилась, повернулась к оторопевшей несколько пианистке, и спокойно сказала: “вы не повторили колено, будьте внимательней, начнём с начала” и как ни в чём не бывало начала произведение с начала. Комиссия была в полном восторге, Абрам Ильич вытирал слёзы от смеха, все остальные тихо сползали со стульев. Перед ними стоял маленький, но уже сложившийся музыкант, который знал, что он делает, и не давал спуску другим, если они мешали ей полноценно работать. Пианистка, потом долго не могла оправиться от позора, который она пережила, получив вполне справедливое замечание этого маленького, но уже опытного музыканта. Но если вы думаете, что на этом осложнения педагогов и новоприбывшей ученицы закончились? То вы глубоко заблуждаетесь. После обсуждения комиссия единогласно рекомендовала Лилечку на отчётный концерт школы в Большом зале Консерватории. И вот она открыла концерт школы своей уже знаменитой "Песней индийского гостя" Римского Корсакова. Выступление прошло как всегда успешно, Лилечке много аплодировали, и она как всегда много и с удовольствием кланялась. А после выступления, спустившись за кулисы, на поздравления директора школы Василия Ширинского, она с удивлением спросила: “а подарок где?” Остолбеневший Ширинский только переспросил: “какой подарок?” Но привыкшая к тому, что в Молотове ей всегда давали после выступления подарки, малолетний артист заявила, что ей всегда после выступления дают подарки. Василий Петрович начал выговаривать ей, что она только что играла на такой прославленной сцене, что это такая честь, но ни какие доводы не действовали, и Василий Петрович был вынужден уступить, артист требовал заслуженного гонорара, он пошёл в буфет и купил ей шоколадку. Но на этом приключения первого выступления в Большом зале не закончились. В конце первого отделения, как тогда было принято, выступал сводный ансамбль скрипачей, и как всегда в центре находилась самая маленькая его участница, это Лилечка. А надо сказать, что на концерте в зале, присутствовал вместе с родителями, их большой друг, друг семьи, дядя Юзик. Этот дядя Юзик был ни больше, ни меньше, как референт Кагановича Йозеф Кронгауз, большой любитель музыки и поэзии. Обожавший Розу Абрамовну, он был не единственным, кто не мог устоять перед обаянием этой очаровательной женщины. Но об этом мы расскажем в будущих главах, а сейчас родители и их почётный гость сидят в первом ряду Большого зала Консерватории. Заканчивает выступать ансамбль скрипачей с маленьким карапузом посередине, зал аплодирует и ансамбль строем, повернувшись к кулисам, начинает покидать сцену, но не тут то было. Лилечка, увидев со сцены любимого дядю Юзика, тут же направилась к авансцене, что бы поприветствовать дядю, а заодно и получить от него поздравления. Конечно же, весь строй ансамбля был нарушен, потому что первая половина покинула сцену, а вторая остановилась, из-за отправившейся на авансцену Лилечки. И пока она не переговорила с дядей Юзиком, эта половина ансамбля тоже продолжала находиться на сцене. Когда "примадонна" все же прошла за кулисы, на неё накинулся Ширинский, сказав, что так не положено, прямо со сцены разговаривать с публикой, этим она нарушила весь порядок. Но у Лилечки не тот характер, чтобы оставить замечания в свой адрес без ответа. Она заявила Ширинскому, что она разговаривала с дядей Юзиком, который работает у Кагановича, и который каждый день видит товарища Сталина. Василий Петрович только открыл рот, но так больше ничего и не сказал. В общем, поле боя опять осталось за новобранцем школы одарённых детей. Конечно, это была необычная школа, преподавать в неё собрали почти всю оставшуюся после тотального уничтожения старую интеллигенцию. Ещё бы, ведь выпускникам этого заведения предстояло доказывать всему миру, что наша страна не такой уж монстр, каким её сделали большевики на самом деле. Питомцы школы должны были стать пропагандистским прикрытием, своего рода фиговым листом советского "срама" и всеобщего хамства. А для этой цели, конечно же, не годились идеологически проверенные, но совершенно ничего не смыслящие в делах этикета, да и вообще интеллигентского свободомыслия так называемые "советские учителя". Преподавательский состав школы был уникален, почти все из "бывших". Учитель литературы, например, мог поддержать Лилечку в её нелюбви к Маяковскому и страстному обожанию Лермонтова, Майкова, Нацина и других “упадников”. Он только доверительно говорил: “Вы на экзамене этого не говорите, но я с Вами совершенно солидарен”. Или такой пример, как-то даётся задание написать сочинение об Обломове. На следующий день все ученики сдают тетради с написанным сочинением, Лилечка, как и все тоже сдала свою тетрадь. Преподаватель литература Дмитрий Васильевич, начинает проверку. Доходит очередь до тетради Лилечки, Дмитрий Васильевич открывает её и замирает в немой сцене, тетрадь совершенно пуста, в ней не написано ни строчки. Преподаватель в недоумении спрашивает: «я не понимаю, ведь вы отличница, обожаете и знаете литературу, что Вы делали дома?” На что получает сакраментальный ответ: “лежала на диване”. Надо заметить, что в отличие от официальной точки зрения, к этому персонажу русской литературы Лилечка относилась резко отрицательно, презирая его за слабохарактерность и полную человеческую импотенцию. А вот Шульц был ей близок, но это противоречило официальной точке зрения и пропагандистской установке, вот Лилечка и выбрала столь оригинальный способ протеста. Но педагог оценил остроумие такого ответа и на чистом листе тетради вывел жирную пятёрку. Думаю, что ни в какой другой советской школе такой бы номер не прошёл, но только не в ЦМШа, здесь некоторое свободомыслие позволялось. Преподаватели всегда ходили на концерты учеников школы и хорошо понимали, что именно это главное призвание этих не ординарных и очень талантливых детей. Особенно они отличали Лилечку, оценивая блестящую игру, и трудоспособность, а поэтому не очень придирались к её может быть не систематической посещаемости. Так как было просто не возможно выдержать огромную нагрузку, какую несла Лилечка, готовя сложнейшие программы по специальности. Играя огромное количество концертов, особенно их число, увеличивалось во время так называемой "предвыборной" компании. Просто в изнеможении приезжая вечером домой, она на следующий день могла позволить себе отоспаться и пропустить уроки. А если этого не удавалось сделать, то она просто засыпала на своей последней парте. Любимой парте, которая всегда находилась справа от учителя, где она и провела все свои школьные годы. Уже в этом проявлялось её удивительное постоянство и привязанность, как к месту, так и к людям. Не могу не рассказать один очень весёлый случай, который произошёл как-то в школе. Учился в ней, приехавший из провинции, очень талантливый виолончелист Столин. Он снимал углы в Москве и, конечно же, по окончании занятий не очень то стремился туда возвращаться, а поэтому большую часть времени проводил в школе, иногда уходя из неё последним. И вот однажды, когда в школе уже почти никого не было и только скучающий Столин, да Лилечка, которая в классе заканчивала свою репетицию с пианисткой. К Столину подошёл очень не любимый учениками заместитель директора по хозяйственной части и, намекая на то, что пора уже уходить из школы, подаёт Столину его пальто. И что бы вы думали происходит дальше? Столин не моргнув глазом, надевает поданное ему зам. директора пальто, и суёт ему в руку рубль чаевых. Тот даже не понял в чём дело и автоматически взял этот рубль. Вот тут то и раздался звонкий хохот Лилечки, которая в это время выходила из класса и смогла оценить комичность ситуации. Столин был благодарен столь неожиданной аудитории, а завхоз позеленел и скрылся. Через некоторое время он ушёл из этой совершенно “невозможной” школы, с её такими непростыми учениками. А со Столиным у Лилечки остались самые уважительные отношения, которые сохранились и после окончания Консерватории. Когда через много лет Столина спросили, кого можно было бы пригласить на радио записать целую серию классических трио. Столин не задумываясь, ответил, что скрипача лучше Лилечки Бруштейн не найти, такого звука как у неё нет ни у кого. К сожалению, он через несколько лет страшно погиб, попав в гомосексуальные разборки. А в этом мире нравы очень жестокие. Но вернёмся к временам учёбы. Вообще, Лилечка была типичным индивидуалистом, и терпеть не могла всякого рода собрания и другие сборища, из-за чего у неё не раз возникали конфликты с местной пионервожатой. Дочерью школьной уборщицы, неприязнь которой к Лилечке была на каком то генном уровне. Она всегда жаловалась на неё директору школы Василию Петровичу Ширинскому. То Лилечка не пришла, на какую то дурацкую линейку перед занятиям, то выяснилось, что она пионерский галстук не носит. А надо заметить, что под предлогом того, что он мешает ей играть на скрипке, Лилечка его действительно не носила. И если посмотреть школьные фотографии учеников тех лет, то можно заметить, что в отличие от остальных правоверных пионеров, Лилечка никогда не была в галстуке. И хотя Ширинский сам, из прославленной дворянской семьи, но кляуза поступила, и он должен на неё среагировать, а то и самому можно получить нагоняй за идейные просчёты в воспитательной работе. И вот Лилечка заявляется к нему в кабинет со своим тяжеленным портфелем, который набит учебниками и столь любимыми ею пончиками. От которых невообразимо пахнет корицей, и которые, конечно же, уминались всем классом. Именно поэтому Лилечке всегда давалось этих пирожков с запасом. Но директор, делая непроницаемое лицо, строго спрашивает, почему Лилечка не носит пионерский галстук? На что получает традиционный ответ, что он мешает ей играть на скрипке. А так как она является образцовой ученицей, и особенно это касалось игры на скрипке, то Ширинский несколько смягчив тон, задаёт следующий вопрос: “а где твой галстук?” И Лилечка нехотя начинает вытаскивать его из недр своего увесистого портфеля, откуда постепенно появляется какая то жеваная тряпка, с засаленными от пончиков пятнами. Увидев этот ужас, Ширинский только замахал руками и закричал: “убери это сей час же”. На этом аудиенция закончилась. Ширинский провёл потом беседу с пионервожатой, не известно, что он ей сказал, но на некоторое время она от Лилечки отстала. И действительно, причём тут галстук, когда на всякого рода торжественных мероприятиях и отчётных концертах школы на скрипке ярко будет представлять её достижения именно Лилечка со своей игрой, а не пионервожатая Надя со своим отутюженным галстуком. Так что пришлось на время ей проглотить эту пилюлю с пионерским галстуком, который Лилечка так никогда и не надела. И даже в десятом классе, когда перед поступлением в Консерваторию классный руководитель к своему ужасу обнаружил, что лучшая ученица класса не в комсомоле. Он срочно стал заделывать существующую брешь. Так как в 1953 году с лилечкиным пятым пунктом и отсутствием членства в комсомоле, можно было спокойно не поступить в консерваторию даже с её блестящей игрой. Благо, что Харитон, как ласково прозвали Александра Харитоновича ученики, был преподавателем истории. А это идеологический предмет, что позволило ему обойти некоторые чисто технические препоны. После лилечкиного ответа на один единственный вопрос перед школьным комитетом ВЛКСМ, он заявил, что она принята в эту идеологическую организацию. Но ещё надо было получать билет в райкоме комсомола. А ей было всё некогда, да попросту ноги туда не шли. Вот и пришлось маме несколько раз ходить в это учреждение, но билет за дочку она всё же получила. За то впечатлений от этой организации у неё осталось на всю оставшуюся жизнь.
Где-то в 1948 году к нам в страну приезжал знаменитый борец за мир, глава англиканской церкви некто Джонсон. Это что-то вроде папы римского, только у англичан, англиканского вероисповедания. Приём ему был устроен пышный, так как холодная война ещё только намечалась, поэтому гонцов за мир с запада принимали с помпой. И вот в квартире Бруштейнов раздался неожиданный звонок, звонил директор школы Василий Петрович Ширинский, который заявил, что Лилечка должна срочно приехать в школу со скрипкой, так как намечается приезд Джонсона в школу, и дирекция решила, что представлять её будет со своей игрой Лилечка. Сказано, сделано и Лилечка уже мчится на всех парах в школу. Её встречает экстренно вызванная пианистка, и после небольшой репетиции, началось выступление перед важным гостем. В зале присутствовали только Джонсон, его окружение, наши сопровождающие, и Ширинский, который был белого цвета от волнения. Чего нельзя было сказать об исполнительнице, она как всегда на эстраде выдавала всё что могла и ещё чуть-чуть, появлялся какой-то блеск в игре, который придавал её исполнению неповторимую прелесть. Играла Лилечка пятый концерт Моцарта. Музыка сама по себе изумительная и исполнение было блестящим. По окончании игры, после продолжительных аплодисментов, Джонсон пригласил подойти Лилечку к себе. Долго и внимательно вглядывался в неё, а затем спросил через переводчика, как её зовут, она ответила, что её зовут Лиля. “Нет-нет - переспросил Джонсон - как твоё полное имя?” И подоспевший на выручку Ширинский сказал, что её полное имя Леонарда. Джонсон ещё внимательней посмотрел на Лилечку, а затем положил на её головку руку, прочитал молитву, и, перекрестив, Благословил. Ширинский не знал, что ему делать в столь щекотливой ситуации перед высоким духовным гостем и в нашем атеистическом окружении. За то Лилечка восприняла это Благословение очень даже положительно, искренне поблагодарив за него. На этом визит завершился, а авторитет Лилечки в школе стал ещё весомей. Только пионервожатая Надя, возненавидела её ещё больше и даже опять побежала кляузничать Ширинскому, заявив, что пионерка Бруштейн принимала Благословение от священника, вместо того, что бы с гневом отвергнуть его, как того требует наша социалистическая мораль. Но это было уже слишком, Ширинскому не хватало только международного скандала. Он быстро приструнил зарвавшегося идеологического вождя, сказав, что Лилечка правильно вела себя перед почётным гостем нашей страны. А сам всё же спросил у мамы, не верующая ли у них семья, столь органично вела себя её дочка с Джонсоном. Мама ответила, что нет, у нас обыкновенная атеистическая, советская семья. Но Ширинский не унимался, и продолжал спрашивать: “ну а как Вы считаете, Бог есть или его нет?” Мама подумала и сказала: “по-моему, Он всё же есть” И Ширинский удовлетворённый отошёл от неё. Конечно же, человек из такой семьи, какой была семья Ширинских, старая московская интеллигенция, не мог быть не верующим, глубоко скрывавший свои чувства в советские времена.
Класс в ЦМШа в те времена состоял из пяти или пятнадцати учеников, но прошедших весь курс десятилетки насчитывалось не более пяти человек. В Лилечкином классе учились виолончелист Миша Хомицер, скрипач Володя Малинин, это те кто, как говорят, выбился в люди. Периодически в их класс попадала ученики из старших групп. Например, не успевающая по своему курсу Светлана Левина, будущая Безродная, которая была дочерью врача кремлёвской больницы, что позволяло ему доставать нужным людям самые дефицитные лекарства. Она даже попала в класс к Абраму Ильичу, что было явлением из ряда вон выходящим, но лекарства и приличное лечение было нужно всем. Так вот, с этой Светланой, Лилечка некоторое время даже дружила, дружили и их мамы, но продолжалось это до одного забавного случая. По сольфеджио девочки сидели вместе и диктант, который Лилечка писала, что семечки щёлкала, после второго проигрывания он был уже готов, и она по товарищески давала списать его своей нерадивой подруге. Но в один прекрасный день, эта подруга несколько зарвалась. Вместо того чтобы просто попросить подругу списать, Светлана по хозяйски сгребла только что написанный диктант и стала его скатывать. Такая постановка вопроса была совсем не в характере Лилечки, она всегда могла придти на выручку другу, но никак не хаму. Поэтому она попросту отобрала свою тетрадку у зарвавшейся "подруги" и сдала её, не дав списать, а результат не заставил себя долго ждать и Светлана получила свою законную двойку. Но самое удивительное произошло потом, возмущённая мама Светланы позвонила Лилечкиной маме и высказала своё возмущение, заявив, что её дочь зазналась и ведёт себя вызывающе. На этом дело не закончилось, привыкшая к своей полной безнаказанности, мамаша Левиной ещё пожаловалась и Абраму Ильичу. Абрам Ильич, конечно, спросил у Лилечки, что у них произошло, но, получив разъяснения, был полностью удовлетворён её ответом и только грустно усмехнулся человеческой наглости. Правда, в пятьдесят третьем году Левин всё же пострадал, попав под кампанию "кремлёвских врачей убийц", но именно в этот момент и Лилечка, и её мама поддержали своих бывших подруг, восстановив дружеские взаимоотношения. Что говорит о мужественности и добропорядочности, с которой семейство Бруштейнов всегда относились к беде друзей. А это было совсем не так, как с ними самими поступил друг их семьи, работник ЦК, некто Клеймёнов. Который, после началась компании с космополитами, а фактически направленной против евреев, позвонил Науму Зиновьевичу и правда, извинившись, сказал, что он не может больше поддерживать отношения с его семьёй, поэтому просит больше к ним не звонить. На что Наум Зиновьевич ответил, что он сделает это с большим удовольствием. Но какие кошки у него скребли, ведь это был сигнал бедствия, сигнал смертельной опасности семье. Так вот, Лилечкины родители, как и сама Лилечка, поступили в аналогичной ситуации по дружески, но это не помешало Левиным, когда отца выпустили из заключения, ещё не раз нахамить, пришедшим в трудную минуту друзьям. Используя своё влияние, они пытались настроить против Лилечки Мстислава Леопольдовича Ростроповича, правда из этого ничего не вышло, всё таки профессиональная чистоплотность Ростроповича не позволила ему пойти на поводу у мелких интриганов. И больше всех, наверное, удивился бы происшедшей в девяностых годах метаморфозе с карьерой Левиной – Безродной, это, наверное, Ямпольский. Его самая слабая ученица, каковой была Светлана Левина, станет Народной артисткой России Светланой Безродной, художественным руководителем длинноногих, как в народе прозвали этот ансамбль, так как в него принимали женщин музыкантов не менее 170 сантиметров роста и не старше тридцати лет. Видимо художественные задачи в данном коллективе стояли на последнем месте, а приоритет отдавался совсем иным, не имеющим ничего общего с творчеством интересам. Но за всё надо платить, а других талантов у блатной, но слабой ученицы как не было так и не стало. Должен заметить, что не все родители подходили к талантам Лилечки с такой же, чисто потребительской целью, были и такие, которые ради доброго примера для своих нерадивых чад, приглашали Лилечку к себе домой или на дачу. А там, она своим положительным примером, должна была показать, как надо заниматься на скрипке и кушать. А кушала она, как мы уже знаем, так же отменно, как и работала и за щекой пищу не держала, как некоторые мямли. Но эффект бывал далеко не тот, на который рассчитывали родители. Переделать ленивую натуру своих детей им не удавалось, а вот зародить негативное отношение к Лилечке, которая была у них как заноза, а может быть и как бревно в глазу, с её неукротимыми занятиями и здоровым аппетитом, они преуспевали. Что не раз проявилось в дальнейшей жизни. Когда тот или иной неумеха в игре, становился начальником, он потом всячески доказывал, что нет в трудоспособности и таланте ничего положительного, и в жизни не это определяет взлёты карьеры. Мы уже говорили, что по жизни Лилечка была типичным индивидуалистом, но это ни в коем случае не касалось дружбы или гостеприимства. Она обожала собирать дома на свои дни рождения огромное количество друзей и соучеников, весело их угощать и проводить время в хорошей компании с хорошим угощением, пирожными и лимонадом, причём эта страсть проявилась ещё в очень раннем детстве. Когда в три года, в день её рождения гости, в конце дня начинали расходиться, то малолетний виновник торжества с умоляющими глазами полными слёз, подходил к взрослым и просил их: “остановите, пожалуйста, время, ну, пожалуйста, остановите это прекрасное время”. Но ни родители, ни взрослые гости, не могли этого сделать, на что маленькая девочка, которая не понимала, как эти большие дяди и тёти, которые всё могут, не могут сделать такого пустяка, остановить столь прекрасное время, каким был день её рождения. И она, погрустнев, обиженная уходила к себе в комнатку, так и не поняв этих чёрствых взрослых. Тринадцатое апреля, день рождения Лилечки в школе знали все, потому что она собирала дома весь класс и многих соучеников по классу Абрама Ильича. Вкусное застолье продолжалось весь день. Аппетит у Лилечки был великолепный, чего совсем нельзя было сказать о её здоровье. Тяжёлый переезд во время эвакуации, плохо залеченная простуда, давшая осложнение на сердце, всё это не внушало оптимизма её родителям. Вскоре по приезде из Молотова, встал вопрос о срочном удалении гланд, которые отрицательно влияли на сердце маленькой девочки. Но шла война, в госпиталях было холодно, в палатах и операционных замерзала вода. Вот тогда профессором Бокштейном было принято очень мужественное решение, оперировать девочку дома, а если учесть военное время, и ответственность врачей за операцию в домашних условиях, то это было и опасное, для карьеры врача решение. Так как в городе часто отключали электричество, то Лилечкин папа подготовил на этот случай переносной аккумулятор. Мама и домоправительница Мария Ивановна вымыли стены комнаты, в которой должна была состояться операция. Всё было продумано и тщательно выполнено. И вот доктор Баранова, ассистент профессора Бокштейна, под его непосредственным контролем, а он был светилом в области отоларингологии, начали операцию. Лилечка, как и положено в таких случаях, держала перед собой небольшой тазик. Ей сделали заморозку, которая была во время войны в большом дефиците, ее, конечно же, не хватило до конца операции, но Лилечка держалась мужественно, что всегда отличало её характер в экстремальных ситуациях. И, конечно же, во время операции отключили свет. Баранова так и застыла с поднятым скальпелем в руке, а Лилечка с открытым, окровавленным ртом, пока папа устанавливал свет от переносного аккумулятора. Потом папа будет рассказывать, что когда он вошёл в комнату, где проходила операция, то дочка, с оперируемым открытым ртом, пыталась ему улыбаться, его это просто потрясло. Она, в своём положении, старалась поддержать папу, дескать, всё в порядке, я держусь, ты не волнуйся. Операция прошла успешно, а больше всех переволновавшийся старший брат, который где-то прослышал о том, что после этой операции нужно есть мороженное. Он приволок его аж целую авоську, ну и конечно был вынужден съесть его сам, потому что, конечно же, никакого мороженного в таком состоянии Лилечке есть было нельзя. Но благодарность сестрички за столь трогательную заботу осталась надолго. Вскоре забил тревогу профессор Сперанский, которому совсем не нравилась работа одного из клапанов Лилечкиного сердца. Он настаивал на том, что бы она выдержала постельный режим в течении целого месяца, но получил категорический отпор своей маленькой пациентки. Она заявила, что лежать не будет, кстати, этого принципа она будет придерживаться до конца жизни, ни при каких болезнях не лежать. Профессора возмутило упрямство этой девчонки, но она настаивала на своём, и тогда договорились о компромиссе, который заключался в том, что Лилечка будет сидеть, и сидеть во дворе. Так они и сделали. Лилечку выводили во двор, туда же приносили её обед, и там же она принимала участие в игре в волейбол, но в качестве судьи, тоже сидя. И что самое интересное, так это то, что по истечении некоторого времени, когда дела пошли на поправку, Сперанский признался, что девочка была права. Она более точно и верно определила курс своего лечения .Кстати, неправильность лечения сердечного заболевания постельным режимом подтверждает и сегодняшняя наука. В наше время больным после инфаркта рекомендуется не постельный режим, а прогулки, чуть ли не в первые дни после него.
В школьные годы запомнился ещё один необычный случай, когда однажды, а это было зимой, Лилечка возвращалась из школы домой, нагруженная как всегда тяжёлым портфелем в одной руке и скрипкой в другой. Она шла по одной из улиц возле Курского вокзала, был жутчайший гололёд, улица была с большим уклоном и довольно интенсивным движением. Так вот, когда Лилечка стала переходить улицу, то на проезжей части её ноги стали скользить так, что она не могла сдвинуться с места. В этот момент с верхней части улицы ехал, огромны грузовик-пятитонка, он шёл прямо на остановившуюся, на проезжей части девочку. Причём резко затормозивший водитель грузовика оказался в беспомощном положении, так как заклинившие в торможении колёса пошли юзом. Но не растерявшийся всё же в экстремальной ситуации водитель принял единственно правильное в данной, потовой ситуации решение. В момент, когда ни Лилечка не могла сдвинуться с места, ни водитель не мог остановить идущий юзом грузовик, водитель крикнул скользящей на месте девочке: "ложись!!!". И хорошо, что это была такая неординарная девочка, она решительным движением сгруппировалась, прижала к груди свою скрипочку и легла прямо на лёд по ходу движения грузовика. Прохожие и находящийся рядом постовой милиционер замерли от ужаса. Грузовик медленно, но неуклонно двигался в направлении лежащей прямо на мостовой девочки, затем он накрыл её своей массой и прошёл ниже по улице, где и остановился. Ни живой, ни мёртвый водитель выскочил из кабины и бросился к неподвижно лежащей на мостовой девочке, она была, конечно, в шоке. Водитель и подбежавший к ним постовой помогли ей подняться, милиционер только спросил: "Ты не ушиблась?". Но, слава Богу, всё обошлось. Лилечке помогли отряхнуться, милиционер записал данные водителя и адрес, где проживает пострадавшая. Велел водителю отвезти девочку домой, а потом возвратиться к нему для составления протокола. Водитель отвёз её домой, проводил до дверей квартиры, но дождаться когда её откроют, не решился. Лилечка как ни в чём не бывало вошла в квартиру, но здесь, от пережитого, у неё подкосились ноги. Все стали расспрашивать, что случилось? А после её сумбурного рассказа, папа стал звонить в милицию и узнавать подробности. Когда в милиции у него спросили, будет ли он заводить “дело» на водителя? Он ответил, что нет, так как водитель принял единственно правильное решение, что спасло жизнь его дочери. И всё-таки огромная заслуга в том, что всё завершилось столь благополучно, была в Лилечкином хладнокровии, которое всегда проявлялось в самых экстраординарных ситуациях. А пугалась она уже потом, постфактум. Вот такая история. И всё же, школьные годы остались в памяти многими хорошими людьми. Это и преподаватель географии Кораблёв, носивший огромные усы, которые он расчёсывал специальной щёточкой и который внимательно следил за успехами Лилечки по специальности. Он никогда не докучал ей своим предметом, только иногда говорил ей: “ну зайдите хоть на один из уроков географии”, а на наглый вопрос Лилечки, “зачем?” “Ну, чтобы знать страны, которые Вам предстоит посещать в Вашей будущей концертной деятельности”, на что получал цитату из "Недоросля": "А извозчик на что?". Но Кораблёв не обижался, потому что прекрасно видел действительное предназначение этой одарённой девочки. А преподаватель по математике Сэм? или Самуил Ефремович просто заявлял, по поводу той или иной теореме или математической задаче: “ну а это Вам папа объяснит дома». И действительно, папе достаточно было, во время завтрака, образно рассказать ту или иную теорему, чтобы она уже навсегда запечатлелась в талантливой головке его дочери. И только с преподавателем по дарвинизму у Лилечки не сложились отношения. Ну, ни как не могла она смириться со своим обезьяньим происхождением. И только в конце школы, когда Александр Харитонович, классный руководитель, просмотрев все оценки за прошедшие десять лет, обнаружил у неё единственную четвёрку по дарвинизму, то решил её исправить. Так, чтобы Лилечка могла претендовать на получение золотой медали. Что в свою очередь освободило бы её, при поступлении в Консерваторию, от экзаменов по общеобразовательным предметам. Он поговорил с преподавателем по дарвинизму. И после ответа на один единственный поставленный перед ней вопрос, от кого произошёл человек? Преподаватель по дарвинизму получил удовлетворивший его ответ, что от обезьяны, и он исправил злополучную четвёрку на пятёрку. Но, к сожалению, это не помогло в получении медали, так как на практике была заложена одна особенность. Все положительные оценки по письменному сочинению в РОНО, районном управлении образования, искусственно снижались до четвёрки, что бы избежать не нужного числа медалистов. Это и случилось с Лилечкином сочинением. Тогда Александр Харитонович стал интенсивно подготавливать Лилечку к экзамену по истории СССР и ВКП(б), несмотря на то, что ВКП(б) не была заложена в программу поступления в Консерваторию. Но классный руководитель хорошо знал, что именно вопросами по этому идеологическому предмету сыпят абитуриентов. И как покажет будущее, он оказался прав. Только благодаря фотографической памяти Лилечки, когда она по памяти цитировала любую страницу из учебника, ей удалось избежать катастрофы при поступлении. По курсу ВКП(б) её гоняли полтора часа, и не смогли найти изъяна в знаниях, не смотря на то, что шёл 1953 год, и вопрос о депортации еврейского народа был ещё слишком тёплым. Только смерть Сталина 6 марта 1953 года избавила евреев от депортации, вроде чеченской или калмыцкой. Когда по сценарию этого мракобеса, в Кремле, должны были обнаружить евреев, врачей убийц. На глазах у разъярённой толпы повесить их на Красной площади. А затем, спасая евреев от справедливого гнева народа и от погромов, вывезти их в Сибирь. Куда должны были, по сценарию, доехать не более половины народа, а вторая половина погибнуть по пути. Но родители Лилечки уже прошли одно подобное путешествие в скотном вагоне во время эвакуации, и мама заявила, что второй раз этого не будет. И она, папа и их дети, в случае развития событий по данному сценарию, просто покончат счёты с жизнью, до того как их попытаются депортировать. Именно в те годы произошёл случай, когда всех учеников с еврейскими фамилиями сняли с выступления в отчётном концерте школы в Большом зале Консерватории. Абрам Ильич потом всегда вспоминал, что когда он сообщил об этом Лилечке, то она не проронила ни одной слезинки, а только закусила губу до крови. Но Бог миловал, и в день, когда должна была проводиться эта чудовищная акция по депортации евреев, Сталин умер. Не символично ли это? Видимо семинарист Сосо плохо читал Библию, когда придумывал подобный ход событий. Он забыл, что Бог наказывает свой, избранный Им “жестоковыйный” и строптивый еврейский народ, но ещё более жестокому наказанию подвергается тот, чьими руками Он это делает. А затем были выпускные экзамены и выпускной вечер, на котором первый тур вальса Лилечка открыла с классным руководителем Александром Харитоновичем. А танцевала она всегда прекрасно. Потом, когда контроль педагогов несколько ослаб, ученики, закрыв двери зала, продолжили выпускной вечер под звуки танго, фокстротов и запрещённого джаза. Была великолепная разрядка после огромного числа экзаменов, которые были связаны с введением в ЦМШа аттестата зрелости, чего раньше не было. Так как считалось, что школа готовит учеников только в консерваторию, а та в свою очередь давала диплом о высшем образовании, фактически минуя среднее звено. В общем, с корабля бесчисленного количества экзаменов ученики сразу попали на бал выпускного вечера. Это были чудные времена юности.















































Ч А С Т Ь Т Р Е Т Ь Я .


После классного вечера Давида Ойстраха (Ойстрах, за ним Климов, Роза Файн, Киселёв, Лиля, Данченко, студентка из франции)

13. МОСКОВСКАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ.

Программа по специальности, которую Лилечка представила экзаменационной комиссии по окончании школы, была на уровне Госэкзаменов в Консерватории. Были сыграны - Концерт Чайковского, "Рондо-Каприччиозо" Сен-Санса, "Чакона" Баха и "Аве Мария" Шуберта-Вильгельми. Лилечка терпеть не могла перерывов в исполнении, поэтому вся программа, какой бы она не была насыщенной, у неё шла на одном дыхании. Но Абрам Ильич, не присутствовавший по болезни на экзамене, и приславший со своим ассистентом Гарлицким письмо, в котором выражал уверенность в объективности комиссии, настоятельно рекомендовал ей сделать антракт в столь обширной программе. За выполнением его указаний строго было наказано следить концертмейстеру, Лидии Яковлевне Керсон, замечательному музыканту и человеку, которая в самые трудные дни, которые в будущем выпадут на долю Лилечки, первая подставит плечо помощи. Но сейчас, строго выполняя указание профессора, по окончании половины программы она настоятельно рекомендует Лилечке покинуть сцену. Та, "покорно" подчиняется настояниям пианистки и, выполняя волю Ямпольского, уходит за кулисы, но там она резко разворачивается и снова, буквально через мгновение появляется на сцене. После чего программа с блеском завершается. И хотя на экзаменах присутствует публика, а её на это раз был полный зал, но аплодировать всё же не принято, но только не в этот раз. По окончании экзаменационного выступления Лилечки зал обрушивается громом аплодисментов. Она, конечно же, получает свои пять с крестом, как любит выражаться, то есть пять с плюсом, и на этом её школьные годы учёбы в ЦМШа завершаются. Дальше предстоят труднейшие экзамены в Консерваторию. Труднейшими они, конечно же, будут не по специальности, а по предметам, которые никакого отношения не имеют ни к скрипке, ни вообще к музыке. Идёт 1953 год, только что прогремело "дело врачей" или как говорили ещё в прессе "врачей-убийц", “дело”, конечно же, сфальсифицированное, но имевшее своей целью подготовить негативное общественное мнение к одной конкретной нации, а именно к евреям. На 5 марта намечалась акция протеста простого люда, возмущённого преступлениями наиболее видных врачей евреев, которые будут уличены в коварных замыслах по уничтожению высшего руководства страны, и всех их должны будут повесить прямо на Красной площади. Спасая же весь еврейский народ от "справедливого" людского возмущения и погромов, руководители этой самой страны предполагали выслать их подальше в Сибирь. Ну а по пути, как это было принято в те годы, большую часть переселенцев уничтожить. Вот такие бредовые идеи роились в умах наших вождей, а вернее всего у генералиссимуса Сталина. Но в роковой день его не стало, так распорядилась Судьба. И всё же идея была ещё слишком тепла и очень заманчива, что, конечно, не могло не отразиться на настроениях и действиях некоторых наших преподавателей, которые принимали вступительные экзамены. Случилось даже так, что и соученик Лилечки Вова Малинин, отец которого был Героем социалистического труда и приближённым к верхам, наслушавшись домашних рассуждений, заявил ей, что у неё, несмотря на её безусловные успехи, возможны большие затруднения с поступлением в Консерваторию, и вообще, он думает, что она вряд ли туда поступит. Вот такая моральная поддержка товарища по классу. Экзамен по специальности, принимала комиссия, состоящая из тех же профессоров что и на выпускных экзаменах в школе. Её председателем был Юрий Исаевич Янкелевич, который после исполнения Лилечкой первой темы Концерта Чайковского, остановил выступление, сказав, что комиссии всё ясно. И так повторялось после начала каждого следующего произведения, тема и просьба председателя перейти к следующему номеру программы, ну и, конечно же, законные пять с крестом. Совсем иная атмосфера была на экзамене по истории, вернее к истории этот экзамен не имел никакого отношения. Принимал злополучный экзамен небезызвестный своим мракобесием профессор Трошин. Он отложил Лилечкин экзаменационный билет с репликой: “это вы всё знаете”, и начал гонять её по курсу ВКПб, который к экзамену по истории СССР не имел никакого отношения. Но как мы уже знаем, классный руководитель в школе Александр Харитонович предусмотрел такой ход событий, так что Лилечка как из пулемёта цитировала целые абзацы из истории ВКПб. Да ещё пришёл на подстраховку новый директор школы Розанов, при котором Трошину было сложнее принимать неправомерные решения. И тогда Трошин прибег к своему последнему средству, он спросил у Лилечки: "В котором часу началось заседание ЦИК, принявшее историческое решение о вооружённом восстании в октябре 1917 года?" Но он не на ту напал, Лилечка не моргнув глазом, ответила, что в шесть часов утра. Видимо экзаменатор сам не знал ответа на этот вопрос, так что он остался в затруднительном положении, не зная как ему оценить такой ответ. После часовой экзекуции, в аудиторию стали заглядывать недоумевающие абитуриенты. Розанову даже пришлось увести беснующегося экзаменатора из помещения и провести с ним долгую, и видимо напряжённую беседу. После чего Трошин вернулся к своим прямым обязанностям, а Розанов подошёл к Лилечке и тихим голосом сказал: «кажется у тебя не двойка”. И это была победа, так как при всех других великолепных показателях, она бесспорно уже проходила в Консерваторию, а это было главным. Но на этом история со злополучным экзаменом не завершилась. После Лилечки пошёл сдавать экзамен её соученик, Миша Штейнберг. Но у него был один дефект, или преимущество, это как посмотреть. При совершенно определённой своей фамилии, которую он получил от папы, в графе национальность, у него стояло - русский, что было от мамы. Но после фиаско, которое потерпел Трошин в истории с Лилечкой, профессор просто взбесился, и решил выместить зло на Штейнберге, которому, не спрашивая, просто влепил двойку. Но Мишу в свой класс брал всемогущий профессор Цыганов. Его влияние в министерстве и в различных отделах кадров было неоспоримым. Цыганов сам приехал в Консерваторию улаживать неприятность, случившуюся с его протеже. И после долгих и напряжённых переговоров с использованием всей тяжёлой артиллерии, вплоть до министерства, Трошин был посрамлён. Штейнбергу, в конце концов, поставили тройку, а Лилечка соответственно получила четвёрку. Это была единственная её четвёрка за всю учёбу в Консерватории. Так что она могла сообщить находящемуся в санатории, и каждые полчаса справлявшемуся по телефону о ходе экзаменов Ямпольскому, что она поступила в Консерваторию, с чем Абрам Ильич её и поздравил. На этом один из труднейших этапов её жизни был завершён, она стала студенткой Консерватории. Но чего это стоило? 28 экзаменов сданных с блеском, не могли пройти даром для хрупкого здоровья. И Лилечка, конечно же, слегла с первым в своей жизни гипертоническим кризом. Поэтому к лекциям приступила на пару недель позже. Каково же было её изумление, когда она узнала, что пока болела, "её без неё женили", а именно, что её, в её отсутствии, выбрали в комитет комсомола всей Консерватории. А Абрам Ильич просто поставил задачу, что бы у неё были одни только пятёрки и тогда она непременно будет Сталинской стипендиаткой. Что она в точности и выполнила, удерживая эту стипендию все пять лет учёбы в Консерватории. Но вот членство в Бюро комсомола, было уж очень ей не по нутру, и если бы не бессменный его председатель Юра Курпеков, который выдерживал все нападки на не очень усердную комсомолку, члена Бюро, то она бы из него, конечно же, выбыла досрочно. Но Юра был не просто чиновник, он сам был великолепный музыкант, фаготист, который по достоинству мог оценить профессиональные качества Лилечки и понять, что не это главное в её жизни. На неё возложили обязанность курировать культмассовую жизнь в Консерватории. Но в этой области студентов ни курировать, ни направлять было не надо, они сами всё делали и придумывали, без всяких подсказок, им только не надо было мешать, а это как раз и не входило в планы Лилечки. Устраивались всякого рода капустники, на которых выступали великовозрастные студенты-самцы с волосатыми ногами и в пачках в роли маленьких лебедей. Или же проходили костюмированные балы с разного рода призами, за лучший костюм или лучший танец, где сама же Лилечка и брала все первые места, потому что более великолепную танцовщицу было трудно найти. А карнавальный костюм дома шили всем семейством во главе с мамой, а её фантазию в этой области невозможно было переплюнуть. Например, "Гранд при" Лилечка получила за костюм "Королева ночи" с полумаской на лице и огромным, развевающимся в танце чёрном плаще из шифона с блестящими и переливающимися на нём звёздами. И всё же, когда студенты слишком зарывались в наступавшей "оттепели", особенно в шутках на идеологическом фронте, кстати, в этом Лилечка никогда не принимала никакого участия, она была абсолютно аполитична, но и не мешала им. А за это получала шишки от начальства, так как отвечала за идейную сторону культурных мероприятий. И если бы не Курпеков, ей туго пришлось, но он многое прикрывал своим авторитетом. В те годы в Консерватории училось много иностранцев, которых в послевоенные времена старались подковать на идейном фронте. В качестве приманки использовались огромные достижения нашей музыкальной интеллигенции, которая была в мире бесспорным авторитетом. А наши идеологические бонзы подсовывали им всякого рода марксизмы и народное творчество, от которого у Лилечки мурашки бегали ещё много лет после окончания Консерватории. Вела это так называемое народное творчество, какая то не совсем вменяемая певица, которая на лекциях, дурным голосом пела, если это только можно было назвать пением, всякого рода народные песни. Иностранцы никак не могли взять в толк, зачем им то это допотопное ремесло, им было невдомёк, что это и есть источник всех вдохновений нашей, советской интеллигенции. На курсе, кроме студентов из Европы, училось много китайцев и корейцев, которые отличались особой усидчивостью и дотошностью. Как-то однажды, один из корейцев попросил своих советских товарищей помочь ему в изучении этого самого народного творчества, и студенты, в шутку, научили его петь "Шумел камыш", гимн наших алкоголиков. На экзамене, этот корейский студент, на полную мощь своих лёгких и с полной уверенностью, что он исполняет шедевр этого самого народного творчества, заголосил "Шумел камыш". Студенты, предвкушая скандал, открыли двери класса, где назревал скандал, так что бы великое искусство дошло до ушей этой полу загнивающей интеллигенции. И действительно, на шум неприличного действа из классов стали выскакивать профессора Консерватории, в недоумении переглядывающиеся на странное пение, раздававшееся из аудитории. И только педагог по народному пению осталась в полном восторге от исполнения корейского студента, поставив ему, пять, так что ожидаемого конфуза не произошло. Некоторые из иностранных студентов пытались в те годы за Лилечкой ухаживать. Их привлекала в ней необычная красота и конечно великолепная, страстная игра с её неподражаемым звуком. Но они не знали, что ещё в школе Абрам Ильич наставлял Лилечкину маму, чтобы та на пушечный выстрел не подпускала к ней никаких мальчиков, так как ей нельзя было отвлекаться от занятий по специальности, в которой её ожидало великое будущее. Во вторых, они не подозревали, что любая связь с иностранцем, даже членов семьи, сразу же негативно отразилась бы на карьере её папы, который и дома работал с документами под грифом "секретно". Ну, как было объяснить это немецкому студенту, который относил холодность Лилечки и её неприязни к нему, как к немцу. Которая, конечно же, существовала у нашего народа после той страшной бойни, что нанесла ему столько ран. Немец уговаривал Лилечку, убеждая её, что его отец был антифашистом и боролся против режима Гитлера, и он не имеет отношения к тем преступлениям, которые совершили нацисты на нашей территории. У Лилечки не было никогда никакой национальной неприязни, даже к немцам, несмотря на то, что они имели самое непосредственное отношение к страшной смерти её бабушки в Новозыбкове. Но это не отражалось на взаимоотношениях с конкретными людьми. Ей очень симпатичны были два студента чеха, Вечтомов и Брош, которые великолепно танцевали, а с одним из них Лилечка даже взяла приз “за лучшее исполнение вальса”. Оба чеха были отлично воспитаны, обходительны и вообще рослые, светловолосые, как сказочные принцы из её детских мечтаний. Но ничто не могло нарушить установку Абрама Ильича на достижение наивысших успехов на том поприще, которое было предопределено её призванием. Она только не могла простить “режиму”, что так много времени и сил приходилось отдавать на всякого рода идеологический хлам, вроде предметов по марксизму или научному коммунизму. Но сталинская стипендия требовала только отличных оценок. Правда, Трошин, памятуя свой бесславный провал во время вступительных экзаменов, теперь, на зачётах и экзаменах, как только видел Лилечкину зачётку, не спрашивая, ставил ей пять. Его любимая байка была, рассказывать студентам, как во времена коллективизации и продразвёрстки, в которых он принимал самое активное участие, в него стреляли. И одна кулацкая пуля просвистела даже рядом с его ухом. Студенты только с сожалением вздыхали, что кулак не попал в цель. Не могла простить Лилечка и выходки профессора по гармонии Миллера, составителя учебника. Который во время вступительного экзамена, непринуждённо о чём-то отвлечённом беседуя с Лилечкой и непрерывно наигрывая что-то, как бы про себя, затем, остановившись, попросил её сказать, по каким тональностям он только что прошёлся, наигрывая на рояле. Хорошо, что она была начеку и сумела ответить на поставленный перед ней коварный вопрос-западню. Чтобы некоторые предметы, в том числе и камерный ансамбль, меньше отвлекали времени от занятий по специальности, Лилечка написала пожелание попасть в класс по камерному ансамблю к патриарху московской консерватории профессору Гедике. Она очень боялась распределения по этому предмету к молодому тогда, и очень требовательному педагогу Марку Владимировичу Мильману. А о Гедике ходили легенды о его доброте и нетребовательности. Как-то на экзамене, он сказал одному студенту: "Ну что же дружочек, Вы же совсем ничего не знаете, я вынужден поставить Вам четвёрку". Давал деньги студентам взаймы без возврата. Была только одно неудобство во время занятий у него дома, а жил он в правом корпусе консерватории. Когда Лилечка входила в квартиру, то на неё, откуда-то с потолка прыгали кошки, которых Гедике собирал со всей округи и кормил. А Лилечка терпеть не могла соприкосновений с этими животными, хотя сами они очень любили её общество. Проблему с живностью Лилечка решила просто, стала ходить на занятия только в консерваторский класс. Но вскоре Гедике умер, и Лилечке не удалось избежать распределения в класс к строгому Мильману. Но вовсе "не так оказался страшен чёрт, как его малевали". Марк Владимирович на поверку оказался замечательным педагогом и добрейшим человеком, с которым Лилечка подружилась и эта дружба связывала их всю жизнь. Где-то в середине второго курса Абрам Ильич объявил, что он наметил Лилечку и начинает подготовку её к выступлению на международном конкурсе в Париже. Только что на нём завоевала первую премию Нелли Школьникова, а Ямпольский считал Лилечку намного ярче и талантливее. Он не сомневался в самом положительном исходе этого конкурса, который должен был положить начало мировой карьере молодой скрипачки Леонарды Бруштейн, его Лилечки. Была подготовлена великолепная программа и после летних каникул с наступлением занятий на третьем курсе, предполагалось выступить на предконкурсных прослушиваниях, которые, и определят, кто будет представлять нашу страну на предстоящем конкурсе в Париже. Но летом свершилось непоправимое, умер Абрам Ильич, её второй отец, учитель, наставник и опора. На панихиде в Малом зале Консерватории играл совершенно убитый горем Леонид Коган, у которого при этом градом лились слёзы, а руки дрожали. Смертельно больной сбежал из санатория проститься с учителем Юлиан Ситковецкий. Класс осиротел, его ученики потеряли своего отца, что будет дальше?
С наступлением занятий, когда Лилечка пришла в Консерваторию, то на доске объявлений увидела своё имя распределённым в класс Давида Ойстраха. В те времена не спрашивали студентов, к какому профессору он хотел бы поступить, да может быть, Лилечка и сама бы выбрала класс Ойстраха, который с самых детских лет всегда внимательно следил за её успехами. Часто он только для этого ходил на классные вечера Ямпольского. Через много лет это подтвердил его сын Игорь, в одном из немногочисленных телефонных разговоров с Лилечкой, при чём сказано это было с некоторой долей ревности. Обиженным остался Янкелевич, который унаследовал от Абрама Ильича его кафедру и который считал именно себя правопреемником Ямпольского. Может быть, это было бы для карьеры Лилечки лучше, так как Юрий Исаевич в лепёшку разбивался для своих учеников. Но по человечески он был ей не очень симпатичен. Так что на данном этапе, она осталась даже довольна. Её распределили к скрипачу номер один у нас в стране, а выучка у неё была заложена Ямпольским, и ей требовалось теперь только наращивать концертный блеск и завоевать своё место под солнцем. Да, свершилось возвращение на круги свои, когда-то Ойстрах направил Лилечку в ЦМШа и даже наметил себе в ученицы, распределив её к своему ассистенту. Но Лилечка после эвакуации, по настоянию Ерусалимского, перешла к Ямпольскому. И вот теперь, после смерти Абрама Ильича, он снова вернул себе утраченное. Но как-то он распорядится судьбой своей новой ученицы?
Как разительно отличалась атмосфера в классе Ойстраха от той домашней, можно даже сказать патриархальной, в лучшем понимании этого слова, обстановки, которая была у Абрама Ильича Ямпольского. Класс Давида Фёдоровича, это был истинный мир искусств, не в самом лучшем виде. С его фальшивыми улыбками, подхалимажем перед сильным мира сего, а именно перед своим профессором и его любимчиками. Полное равнодушие за судьбу своих учеников, если не сказать больше того, даже некоторая ревность при определённых успехах и что самым невыносимым было для Лилечки, так это тотальный диктат в интерпретации исполняемых произведений. Ковались "маленькие Ойстрахи", которые бы ни чем не отличались от своего великого профессора, кроме как их незначительностью. Давид был действительно великий скрипач своего времени, но он терпеть не мог рядом с собой, сколь ни будь значительных музыкантов, играющих на скрипке, а тем более созданных своими собственными руками. Да у него и не было педагогического дара, который предполагает полную самоотдачу и растворение в своих учениках, восприятие их успехов как своих собственных. Нет, ничего этого в классе у Ойстраха не было, и всё же Лилечке удалось многому у него научиться, а именно, приобрести тот концертный блеск и практику характерных эстрадных приёмов, которые часто отличались от чисто педагогических. Но это было уже не в самом консерваторском классе, а тогда, когда Давид Фёдорович занимался дома. Лилечке повезло, она жила рядом с его квартирой, которая была расположена на Чкаловской улице, рядом с Курским вокзалом, поэтому Давид Фёдорович, часто приглашал её на занятия к себе домой, когда у него образовывались окна в расписании. Вот тогда это было для неё интересно, так как Ойстрах просто брал скрипочку и играл. Играл совсем рядом, в двух шагах от неё и это было незабываемо. Вот тогда она, в отличие от своих сверстников, у которых не было такой технической базы, заложенной в неё Ямпольским, она могла взять у Ойстраха то, что давалось только от игрового общения с великим мастером. И Лилечке удалось при этом, в отличие от многих своих новых соучеников, сохранить собственное лицо в игре. Но за это ей в дальнейшем придётся заплатить дорогую цену, цену, которая должна была полностью исключить её из обоймы исполнителей, о которых должен узнать мир. Так что, если в чисто исполнительском плане Лилечка от перехода к Ойстраху очень выиграла, то вот по человечески, она лишилась элементарной поддержки и опоры, а так же защиты, в которой всегда так нуждается начинающий исполнитель. Вообще у неё с профессором сложились несколько странные взаимоотношения. У Лилечки всегда было какое-то двойственное отношение к Ойстраху. С одной стороны он очень симпатизировал ей, её игра была ему не безразлична, и первые его порывы всегда были очень искренни и благожелательны. Но Давид Фёдорович был шахматист и очень хороший шахматист, причём не только в спорте, но и в жизни, он был великий карьерист, и после всякого эмоционального всплеска, у него начинался шахматный анализ, и уже дальнейшие действия вытекали из его аналитических размышлений. И если в эмоциональном плане Лилечка занимала довольно важное место в его жизни, то по здравым рассуждениям, проанализировав всю, в том числе политическую и конъюнктурную ситуацию, он приходил к выводам, в которых не было достойного места для неё.
На первой же сессии, после поступления в Консерваторию, Лилечка сыграла с фантастическим блеском "Цыганские напевы" Сарасате, это была её заявка в Консерватории и начало её славы, как лучшей скрипачки курса, да и всей Консерватории. После исполненных с блеском "Цыганских напевов", за кулисы Малого зала ввалилась с поздравлениями целая ватага студентов, в том числе и иностранных. Один немец, плохо говорящий по-русски, никак не мог подобрать русские слова, что бы выразить своё восхищение её игрой, и после некоторого замешательства он вдруг выпалил: "Вы, Вы женский Ойстрах!” Как иногда образно точно выражают свою мысль люди, имеющие ограниченный словарный запас.
К конкурсу в Париже, Ямпольский очень тщательно готовил с ней "Рондо-Каприччиозо" Сен-Санса. Он постоянно говорил ей, и добивался того, что бы это было именно Каприччиозо, а не "кирпиччиозо", как он образно выражался, и вторая часть звучала у Лилечки с неподражаемым изяществом. Когда она, уже попав после смерти Ямпольского к Ойстраху, сыграла эту пьесу на предварительном прослушивании для отбора на конкурс, то председательствующий в комиссии Давид Фёдорович, буквально влетел в артистическую со словами: "Я никогда не слышал такого "Рондо-Каприччиозо", а ведь эта пьеса была своего рода "коньком" в репертуаре самого Ойстраха. Это была его эмоциональная реакция на блестящее исполнение своего коллеги, хотя ещё и студента. Да и сами результаты отбора не предвещали ничего плохого, прошли в Париж три скрипача. Первым шёл Гутников из Ленинграда, второй была Леонарда Бруштейн, наша Лилечка, а третьим Виктор Пикайзен, тоже ученик Ойстраха. Но в отличие от Лилечки Пикайзен был его коренной ученик, а может быть и не только ученик, если обратить внимание на совершенно отличное к нему отношение профессора в сравнении с другими студентами, и необъяснимую его внешнюю с годами похожесть на Давида Фёдоровича. Но это лирика, а дальше случилась трагедия. В недрах министерства зародилась мысль, что нельзя от многонационального Советского Союза посылать одних только евреев, нужно отправить туда и скрипача коренной национальности, такова была политика властей. И перед Ойстрахом встала дилемма, кого из своих двух учеников отставить. По простой логике должен был выпасть слабейший, а им был по списку заявлен Пикайзен. Но мы уже знаем неадекватное отношение к нему Давида Фёдоровича, да к тому же программу с Лилечкой готовил ещё Ямпольский, и она попала к Ойстраху незадолго до этого. В Консерватории об этом все знали, так что если бы он выбрал Лилечку, то её успех разделил бы не столько Ойстрах, сколько покойный Абрам Ильич. Так что после здравых размышлений Ойстрах остановился не на лучшем, а на более ему близком студенте, а именно на Пикайзене. А вместо Лилечки поехал Снитковский, который в отборе вообще не участвовал. Он потом займёт на конкурсе одиннадцатое место. Даже председатель комитета комсомола Курпеков в своём отчётном докладе отметил, что непозволительно для престижа нашей страны отправлять на конкурс студентов занимающих одиннадцатые места. Но начало похолодания в отношениях между Ойстрахом и Лилечкой было положено. Хотя всё это было и не столь явным. Лилечка продолжала удерживать престижную Сталинскую стипендию, принося в дом те же восемьдесят рублей, что и Алек в свою зарплату молодого инженера. И хотя холодок и пробежал между студенткой и профессором, но у Лилечки ещё сохранялась надежда на то, что ей всё же удастся стать коренной студенткой в классе Ойстраха, и занять достойное место в нём. Да и Давиду Фёдоровичу льстила Лилечкина Сталинская стипендия, которая явно улучшала показатели в его классе, так как его любимчики не отличались усидчивостью. В классе Ойстраха училось много иностранных студентов, которых притягивала его слава мирового скрипача, каждый из них старался получить уроки у знаменитого профессора. Обучение у такой знаменитости открывала перед ними самые престижные площадки на западе. А у нас, как, смеясь, говорила Лилечка, статус ученицы Ойстраха, производил впечатление только на работников ЖЭКа, так как понимающие в этом деле специалисты знали, что педагогического дара у него не было, но имя многих завораживало. Бывали в классе и курьёзные случаи. Так однажды разгорелась дискуссия на политическую тему, и одна французская студентка в пылу спора, пыталась уязвить своих советских коллег в том, что у них нет свободы слова, а во Франции такая свобода есть. И привела в качестве примера такую возможную ситуацию, она сказала: "Во Франции я могу выйти на главную площадь Парижа и во всеуслышанье заявить, что де Голь дурак и мне ничего не будет". В классе возникла зловещая тишина, все понимали, что француженка ударила ниже пояса, так как нашим нечего ей противопоставить. Но тут раздался задорный голос Лилечки, которая не привыкла проигрывать в спорах, и она заявила: "Я тоже могу выйти на Красную площадь", все замерли от ужаса, но Лилечка продолжала: "...и сказать, что де Голь дурак и мне ничего не будет". Весь класс рухнул от смеха, Ойстрах вытирал платком глаза, сотрясаясь от смеха, но по настоящему оценила Лилечкин юмор с двойным дном француженка, которая после этого случая просто хвостом ходила за ней. Она только приговаривала: "Что Вы тут делаете, Вам с Вашей игрой нужно ехать на запад", и после каждых каникул старалась привезти ей, что ни будь из Парижа, какой ни будь приятный пустячок. Через много лет, эта история вернётся к Лилечке уже как анекдот, и не многие знали, кто на самом деле являлся его автором. С Лилечкой случилась история, сродни истории композитора, удачная песня которого стала поистине народной, об авторе все забыли, а ему и приятно, но в тоже время и обидно. Ойстрах по человечески к ней как будто хорошо относился, но вот отстаивать её интересы не мог, не хотел подставлять под удар свою личную карьеру первого скрипача в СССР, конформизм у него был превыше всего, а за это приходилось расплачиваться судьбами других людей. Любопытную историю, через много лет рассказал Мстислав Ростропович. Случилось это в начале семидесятых годов, когда Солженицын уже нашёл пристанище на даче у Ростроповича, когда многие из номенклатурной интеллигенции публично осудили такой поступок своего коллеги, в том числе и Ойстрах. Так вот, предстоял большой концерт в Париже, тройного концерта Бетховена, в исполнении Рихтера рояль, Ойстраха скрипка и Ростропович должен был играть на виолончели. Все уже собрались в Париже, а Ростроповичу наши власти не дают разрешения на выезд за границу, мы ведь в те времена были просто крепостными, не взирая на лица. Но после долгих переговоров, знаменитому импресарио Юроку, удалось, в результате шантажа и других политических мер выцарапать Ростроповича в Париж уже буквально накануне концерта. Когда Ростропович появился, наконец, в своём парижском номере, к нему постучался Ойстрах и предложил пройтись по вечернему городу. Это значило, что он попросту не хочет говорить в номере, который, конечно же, прослушивался. Во время прогулки Давид Фёдорович заранее извинился за свои прошлые и возможно будущие подписи с осуждением знаменитого виолончелиста. И объяснил он всё это тем, что он с некоторых пор не считает себя человеком в полноценном значении этого слова, что он был совершенно сломлен одной историей, которая с ним случилась несколько лет тому назад. А случилось вот что. В тридцать седьмом году, когда шла волна репрессий и когда в подъезде, в котором жила его семья уже всех арестовали, кроме самого Ойстраха и соседа по площадке напротив. И вот однажды ночью, а ночи жильцы подъезда почти не спали, в ожидании чего-то страшного, на площадке где жили Ойстрахи, раздались характерные шаги сапог оперативников, в обеих квартирах замерли. Постучали в квартиру к соседу. Казалось бы, несчастье миновало, но, по словам Давида Фёдоровича, после этого он перестал существовать как личность, и власти с ним всегда могли сделать всё, что они пожелают, силы сопротивляться им у него не осталось. Может быть, именно этим и объяснялись те неадекватные относительно Лилечки действия, которые, при всём лично к ней хорошем отношении, по жизни приводили к трагическим результатам для карьеры его студентки.
Но после трагического инцидента с отбором на конкурс в Париж, начались отборочные прослушивания на Всесоюзный конкурс исполнителей, который предвосхищал будущий Международный фестиваль молодёжи и студентов, что впервые должен был пройти в Москве. Уже начиналась оттепель, прочитано было письмо ЦК "О культе личности", которое чуть ли не шёпотом читали все по очереди. Страх неотвратимости наказания за действие, которое ещё недавно было равносильно государственной измене, заставлял читающих как бы разделить эту ответственность на всех. Казалось, что всё это происходит во сне, столь укоренился в людях страх, который пронизал всю жизнь нашего общества, а здесь обличение святая святых, самого великого вождя всех народов, отца и учителя. Он вдруг в одночасье превратился, чуть ли не в главного виновника всех наших бед, это был настоящий шок. Появилась надежда, что вскоре всё изменится к лучшему, успешно прошли отборочные прослушивания на всесоюзный конкурс. На Московском конкурсе молодёжи и студентов Лилечка стала Лауреатом и медалистом, заняв третье место. Затем проходил грандиозный Всесоюзный конкурс исполнителей на фестивале молодёжи и студентов с огромным числом участников. Никогда, ни в прошлом, ни в будущем, Всесоюзный конкурс не собирал такого огромного числа исполнителей. Лилечка и здесь стала Лауреатом и медалистом, заняв, уже ставшее таким традиционным, третье место, ближе у Ойстраха для неё места не находилось. Первое место получил Марков, а второе Данченко, это наиболее интересные из участников, хотя было много и других, на этом же конкурсе стал Лауреатом и Юрий Курпеков, который тоже занял третье место среди духовиков. Вскоре Лилечка сама будет свидетелем кухни, по рецептам которой происходит распределение победителей, но уже на первом международном конкурсе имени П.И.Чайковского. В её присутствии Давид Фёдорович будет уговаривать Валерия Климова принять участие в конкурсе, причём заранее оговорив, что первое место ему обеспечено. Валерий был славным парнем, ему совсем не нравилась та щекотливая ситуация в которую его ставили. Он только что стал лауреатом конкурса в Варшаве, и его это вполне устраивало, да и скрипичного концерта Чайковского он совсем не знал, нужно было учить его буквально за пару недель. На его несчастье или может быть счастье, его батюшка был приятелем Никиты Сергеевича Хрущёва, этим и объяснялись все действия Ойстраха. Давид Фёдорович долго убеждал упрямящегося Валерия принять участие в конкурсе, ему было даже предложено не играть первый тур, что бы иметь возможность выучить концерт. И, в конце концов, уговорили. Первый тур Климов не играл, а появился сразу на втором. Объясняли это тем, что он только что стал лауреатом другого конкурса, это называется "в огороде бузина, а в Киеве дядька". Второй тур он сыграл довольно прилично, но вот концерт Чайковского, который был обязательным на третьем туре, играл в два раза медленнее, чем это полагалось, не успел, как следует выучить. Зал посмеивался, но председательствующий Ойстрах и его команда из наших членов жюри обеспечили ему первое место. Не помогло даже демонстративное заявление протеста зарубежных членов жюри во главе с Цимбалистом. Советская скрипичная школа должна была победить, она и победила. А вот у пианистов такой фокус не удался, председательствующий Нейгауз и его ученик Святослав Рихтер, просто поставили по нулям нашему протеже Власенко, и победа досталась американцу Вану Клайберну. В министерстве был страшный скандал. Больше ни Нейгауз, ни Рихтер не приглашались в составы конкурсных комиссий, в отличие от Ойстраха, который всегда действовал по принципу "чаво изволите", исполняя все самые гнусные распоряжения нашего политического руководства. После конкурса Чайковского в Москве смеясь, говорили: "Чего не умеют делать ни Климов, ни Клайберн? они оба не умеют играть на скрипке". После этого случая Лилечке стало многое понятным и уже при отборе на конкурс в Румынию, в страну-саттелит нашей империи, она вдруг заболела, такого с ней никогда не было. Играть она поднималась в любом состоянии, но это был её пассивный протест, она больше не хотела участвовать в нечистых играх своего профессора. Ей, её строптивость, потом аукнется, но себя, как личность, она не была намерена терять и всё больше и больше старалась отгородиться от того, что происходило в классе Ойстраха. Очень напряжёнными были у неё отношения с “наследным принцем», сыном Давида Фёдоровича Игорем, тот вёл себя в Консерватории как барин, которому было всё позволено. Однажды, стоя в очереди в нотную библиотеку, Лилечка увидела, как Игорь с наглым видом проходит к библиотекарше без очереди. Лилечка окликнула его, и указала на конец очереди. Все студенты затихли, как же, поставили на место самого Игоря Ойстраха, а тот покраснел как рак и, уходя, только прошипел: "Я тебе укорочу твой язычок". А вот на Климова она никогда не держала зла, она видела как тот честно противился непристойной ситуации на конкурсе. Она даже поддерживала его жену, тоже студентку вокалистку с очень хорошим голосом, которая во время исполнения Валерием концерта Чайковского, села рядом с Лилечкой и непрерывно у неё спрашивала: "Ну, как, ничего? Как у него получается?" И Лилечка её успокаивала, говоря, что всё в порядке, тем более что она уж точно знала, что как Валера не играй, а первое место ему всё равно обеспечено. Да и после Консерватории у них были самые дружеские отношения, правда через некоторое время в семействе Климовых случилась неприятность. Во время одного из многочисленных гастрольных турне за рубеж, на таможне у них обнаружили незаконно вывозимую контрабанду, древнерусские иконы. На пару лет их закрыли с выездом за границу, но вскоре связи опять сработали и они поехали снова, да так больше и не вернулись. А власти предприняли максимум усилий, для того чтобы вернуть неблагодарного сына родины. Правда, делали они это очень уж оригинально. И если других "невозвращенцев" за такой проступок лишали всех званий и наград, как это было с Вишневской и Ростроповичем, то Валерию присвоили высшее звание страны, Народного артиста СССР, вот такие наказания у них для своих. Только это не помогло, когда Климову позвонили в Австралию, где он осел, и сообщили о присвоенном ему высшем звании Советского Союза, он только рассмеялся и повесил трубку. Больше его в СССР так и не видели. Это лишний раз подтвердило то, что он не совсем испорченный человек, имеющий совесть.
На Международном фестивале молодёжи и студентов 1957 года, самое большое впечатление у Лилечки осталось от выступления жены Президента Египта Насера, она была великолепная исполнительница танца "живота". Насер лично присутствовал на концерте. Это был двухметровый красавец, большой друг нашей страны. Интересна история того, как он был награждён орденом "Героя Советского Союза", которым по статусу награждают только граждан СССР. Во время посещения Хрущёвым Ассуанской платины, строительству которой наше правительство придавало огромное значение, Хрущёв, похлопав дружески Насера по плечу, похвалил его, говоря: "Герой, герой!", а переводчик возьми да и переведи, мол, орденом Героя Вас награждают. Ну и пришлось, во избежание международного скандала, срочно везти орден в Египет и награждать им Насера вопреки его статусу. Много ещё чего учудил Никита Сергеевич, но всё же он останется в народной памяти, как человек, который освободил нас от страшного сна страха. И Фестиваль молодёжи и студентов, после сталинского ГУЛАГА, внёс необыкновенную атмосферу межрасового ликования, и открыл нашим людям иные человеческие, гуманитарные ценности, это было своего рода окно в другой, неведомый нам мир.
Но годы учёбы в Консерватории заканчивались, Лилечка с блеском сыграла Государственный экзамен, получила "красный" диплом. Правда здесь случилась другая очень странная история. Как лучшей ученице курса, ей государственная комиссия дала рекомендацию в аспирантуру, и казалось всё идёт логично, кому как не Сталинской стипендиатке эту рекомендацию давать, но тут начинается детектив. Когда подошло время сдачи экзаменов в аспирантуру, и Лилечка с этим вопросом обратилась к декану факультета, некоему Ассатуру Григорьевичу Григоряну, кстати, пасынку небезызвестной Меримблюм, от которой в начале своей скрипичной карьеры Лилечка удачно улизнула в класс Ямпольского. Так вот, вдруг выясняется, что декан чуть было не запамятовал о Сталинской стипендиатке, затем больше, в результате канцелярских интриг ей очную аспирантуру заменили на заочную и при этом поставили условием отъезда её в Алма Ату по распределению. Но у Лилечки по закону была освобождена от распределения, так как папа к тому времени после трёх инфарктов был инвалидом второй группы, мама неработающая домохозяйка, а у Алека уже была другая семья, и Лилечка оставалась в доме единственным кормильцем. Но самое любопытное, что на её место в очную аспирантуру взяли никому неизвестного армянина с тройкой по специальности и всё можно? Дальше, больше. Когда Лилечка пошла с блестящими характеристиками от Дмитрия Дмитриевича Шостаковича и Давида Фёдоровича Ойстраха отстаивать свои права в министерство культуры к некоей Ильиной. Которая командовала всеми учебными заведениями страны, и возмутилась ситуацией, когда её, лучшую студентку курса заменяют на троечника, и что бы Вы думаете, ответила ей Ильина?: "Деточка, как Вы не понимаете, ведь у него перед Вами национальное преимущество", лучше бы она не затрагивала национальный вопрос. Лилечка со всего размаха ей ответила: "Нет, это у меня перед Вами национальное преимущество". Ильина позеленела, а потом прошипела: "Вы никогда и ни где не будете работать, это я Вам обещаю". И надо отдать ей должное, она сдержала своё обещание, отделы кадров не пропускали Лилечку даже на последний пульт вторых скрипок в оркестр БСО, куда она будет играть с блеском концерт Брамса. Даже просьбы за неё Ойстраха и заступничество главного дирижёра оркестра Гаука, не смогут сломить всесильных кадровиков. Затем начинается ещё более безобразная история с распределением. На комиссию по распределению, папа и Лилечкин дядя, дядя Миша, который в то время был юристом в Верховном совете СССР, дали ей выписку из закона, согласно которому она не подлежала распределению. Ей строго настрого было велено ни в коем случае его, то есть распределение, не подписывать. Единственная была просьба дяди, так это не выдавать его, и не ссылаться на него, если будут спрашивать, кто ей дал сведения об этом законе. Ничего себе нравы в государстве? Закон есть, но граждане ни в коем случае не должны его знать, а разглашение его приравнивается к государственной измене. И не зря предупредил. На комиссии, которая решила отправить лучшую ученицу не больше ни меньше как в Алма Ату, сидящий в комиссии казах, представитель этой республики, заявил, что она будет у них солисткой Радио. Правда, никто не знал что это такое. Лилечка ещё наивно у него спросила, а жилье, какое ни будь, вы предоставляете? Ответ был отрицательный. Тогда Лилечка открыла свою козырную карту, что есть закон, и она назвала все его параметры, по которому у неё свободный диплом, не подлежащий распределению. Нависла зловещая тишина, которую нарушил странный вопрос, правда только не у нас в стране: “кто этот закон Вам дал?”. Лилечка хладнокровно парировала: "Юрист". Тогда на неё как с цепи сорвалась вся комиссия во главе с позеленевшим от злости ректором Консерватории Свешниковым. Они кричали: “ Вы комсомолка и должны выполнить свой гражданский долг”, на что Лилечка отвечала, что свой гражданский долг она может выполнить и в Москве. Ей кричали, что она получит диплом, только выехав в Алма Ату. Лилечка еле сдерживала слёзы, потому что на неё орала вся комиссия, это на молодую то девушку, которая была все, пять лет украшением консерватории и сейчас отстаивала только свои законные права. Но она сдерживалась, и только выйдя в коридор, горько расплакалась, несмотря на строжайшее указание папы ни в коем случае не плакать. Лилечка потом оправдывалась перед ним, говоря, что в комиссии она не плакала, а только когда вышла в коридор. Из расположенного поблизости класса, где занимались вокалисты во главе с легендарной Кругликовой, которая вышла на шум, и, узнав о причине конфликта забрала Лилечку к себе, успокаивать зарёванную студентку и отпаивать её чаем. В этом конфликте педагоги Консерватории разделились на два лагеря, на тех, кто пресмыкался перед Свешниковым и на тех, кто симпатизировал отстаивающей свои законные, человеческие права студентки. Об аспирантуре уже речь не шла, Лилечку пытались вообще лишить диплома, а это был хлеб. Правда, папа вообще не понимал, зачем ей аспирантура, ну в учёных кругах ясно, там защита диссертации, получение научных звания, а в Консерватории, зачем она нужна, только для того, что бы потом преподавать в ней? А этого Лилечке было не надо. Вот диплом, это кусок хлеба и его лишать никто не имеет права. Здесь уже папа поднял всю свою тяжёлую артиллерию, как бы компенсируя то, что в течение всей учёбы он никак не мог помочь дочери, она всего добивалась сама. А здесь, на счастье оказалось, что министр культуры Храпченко был химиком, который учился вместе с папой в Менделеевском институте. Ну, конечно все папины друзья-академики, цвет нашего ВПК а, написали этому самому Храпченко письмо, с подробным разъяснением всего безобразия, которое творят со Сталинским стипендиатом, блестяще закончившей Консерваторию и имеющую все законные права быть освобождённой от распределения, дочерью всеми уважаемого Наума Зиновьевича. И на следующий же день в Консерваторию поступило распоряжение из министерства выдать Лилечке диплом. И хотя ректорат пытался проигнорировать данное указание, но всё же повторный окрик из министерства заставил их выдать диплом. Причём произошло это так. Лилечка заходит в канцелярию и сообщает секретарше, что поступило распоряжение министерства о выдаче ей диплома, причём Лилечка уже точно знала, что такое распоряжение они получили. Но секретарша начинает играть в "кошки-мышки", смотрит стопку дипломов и на "голубом глазу" сообщает, что её диплома здесь нет. Хорошо, что в этот момент проходил проректор Нужин, над которым студенты смеялись, сочинив стишок: "Нам Нужин не нужен", но в этой ситуации он оказался порядочнее многих. Лилечка ему пожаловалась, что ей не выдают диплом вопреки распоряжению министерства, Нужин только коротко бросил секретарше: "Выдать", и как по мановению палочки прямо на верху стопки дипломов нашёлся Лилечкин красный диплом с "отличием". Она только схватила его, прижала к груди и выскочила в коридор, где натолкнулась на своего преподавателя по камерному ансамблю Мильмана, который очень за неё болел. Он только спросил: «что с тобой?” Лилечка говорит: "Диплом дали", Мильман: "Сей час же в сумочку, на такси и домой". Вот так нужно было красе и гордости московской Консерватории завершать своё общение с этим государственным заведением, а Ойстрах даже не пошевелился. И когда Лилечка с мамой пришли на очередной концерт Давида Фёдоровича, и по его окончании после поздравлений Роза Абрамовна спросила Ойстраха, как же так получилось, что лучшая его студентка оказалась за бортом аспирантуры? Давид только побледнел как мел и сказал: "Я землю буду рыть носом, но Лилечка будет в аспирантуре", Роза Абрамовна на это ему только сказала: "Что-то очень тупой у Вас нос", и ушла, уводя за собой дочь. Вот такая история.
После окончания Консерватории Лилечка ещё долго мытарствовала, добиваясь справедливости, но всё было напрасно. Она столкнулась с нашей бесчеловечной государственной машиной, места в которой для Леонарды Бруштейн не было. Нужно было устраиваться на работу, но её никуда не брали, везде отделы кадров, по науськиванию Ильиной её не пропускали. Вот тогда ей помогла, её бессменный концертмейстер в классе у Абрама Ильича Лидия Яковлевна Керсон, которая знала о беде Лилечки. Узнав, что у её приятеля, директора музыкальной школы, которая была на площади Пушкина, во дворе кинотеатра "Центральный", освободилось место педагога, которая ушла в декрет, Лидия Яковлевна уговорила его взять на её место великолепную скрипачку, Лауреата, попавшего в беду. И директор как то исхитрился, обойдя отдел кадров, временно взял Лилечку к себе педагогом. Правда, он хорошо понимал, что это не Лилечкиного уровня дело, и поэтому, когда у них было собеседование, он сказал: "Вы только с этими сопляками, которые изучают всякого рода "Петушков" и "Во саду ли в огороде", не занимайтесь, а отдайте все бразды правления концертмейстеру, которая весь их репертуар знает. Так оно и было. Лилечка приходила в класс, концертмейстерша, получившая указание директора, выпроваживала её гулять или в магазин, из которого Лилечка приносила ей какой ни будь пирожок, а пианистка в это время занималась с несмышлёнышами их допотопным репертуаром. Не обошлось, конечно, и без курьёза. Однажды на экзамене, какой то дотошный карапуз заявил, указывая на Лилечку, что он её не знает, а знает только вот ту тётеньку концертмейстера, положение спас вовремя зашипевший на него директор школы, который смог его урезонить. Но что было делать, в нашей стране все должны были быть прикреплены, к какому ни будь рабочему месту, иначе ты тунеядец, что у нас приравнивалось к уголовному преступлению. Слава Богу, всё это продолжалось не долго, но спасибо добрым людям, которые подставили плечо помощи в трудную минуту. Обязательно нужно вспомнить так же Марка Владимировича, который, чтобы поддержать свою бывшую студентку, стал занимать её в своём классе как иллюстратора, где она участвовала во всякого рода ансамблях, в том числе и играя их в Малом зале Консерватории. Но узнавший об этом Свешников своим высочайшим указом запретил Мильману использовать опальную студентку в своём классе, хотя Мильман недоумённо возражал ему, почему он не может использовать Лилечку в качестве иллюстратора, если у него не хватает исполнителей, но ректор был непреклонен. Тогда Марк Владимирович дал Лилечке свою сонату, а нужно отметить, что он был великолепным композитором, и они стали играть её в концертах от "Бюро пропаганды советской музыки", где Свешников уже не мог им помешать. Так постепенно Лилечка приближалась к той деятельности, которой ей уготовано в будущем, заниматься всю жизнь.















Ч А С Т Ь Ч Е Т В Ё Р Т А Я .



Лиля и Кабалевский в донецкой филармонии



14. ДМИТРИЙ БОРИСОВИЧ КАБАЛЕВСКИЙ.


В один прекрасный день раздался телефонный звонок, звонил Давид Фёдорович. У него было неожиданное предложение. Дело в том, что когда сам Ойстрах был занят, то в концертах Дмитрия Борисовича Кабалевского играли его ученики и, как правило, это были всё тот же Пикайзен или Роза Файн. Но на этот раз предстояла очень большая, тяжёлая и ответственная поездка Дмитрия Борисовича по Сибири и Дальнему Востоку. А, в отношении названных лиц у Ойстраха были видимо совсем иные планы. Но и подводить такого влиятельного человека, каким был Кабалевский, не входило в его намерения. Вот и решил Давид Фёдорович, что с качеством Лилечка его не подведёт, а после поездки всё встанет на "круги своя". Так что Лилечке было предложено за неделю выучить трех частный скрипичный концерт и "Импровизацию" Кабалевского. Но она так изголодалась по настоящей работе, что просто набросилась на изучение этих вещей. Через неделю позвонила Кабалевскому, с которым не была прежде знакома, и сказала, что концерт выучен, и она может приступать к репетициям с автором. Дмитрий Борисович назначил репетицию у себя дома. Жил он тогда на Миусах, где располагался старый Дом композиторов, а позже Бюро пропаганды Советской музыки. Встретил Кабалевский Лилечку очень радушно и сразу же предложил начать репетицию. Они проиграли Импровизацию, замечаний не было, затем приступили к концерту. Перед каждой следующей частью Дмитрий Борисович говорил, какой, по его мнению, в ней должен быть темп и характер. Например, характеризуя вторую часть, он определил её как пионерскую песню, с соответствующим бодрым характером и темпом, что Лилечкой и было сделано. По окончании репетиции Дмитрий Борисович удовлетворённо сообщил, что он всем доволен и берёт Лилечку на гастроли. “А теперь к столу”, бодро пригласил Кабалевский. Но здесь Лилечка робко, всё же перед ней стоял прославленный мэтр, а она только закончила Консерваторию, и фактически безработная, но характер есть характер. Она спросила Кабалевского: “нельзя ли сыграть вторую часть Вашего концерта ещё раз, но в характере, каким он представляется мне, несколько отличном от Вашей интерпретации”. Кабалевский радостно откликнулся на предложение молодой исполнительницы и опять начал весело и бодро, как полагалось в пионерской песне, вступление ко второй части. Лилечка его остановила и попросила сыграть вступление медленнее, Кабалевский несколько снизил темп. Но Лилечка попросила ещё медленнее. Наконец ей удалось добиться нужного характера вступления, после чего она начала свою тему скрипки. И, о чудо, вместо бодрой простоватой песенки, зазвучала изумительная мелодия молитвы, настоящая "Аве Мария". Когда они закончили, в столовую, где проходила репетиция, с растерянным лицом прямо влетела из кухни жена Кабалевского, которая только спросила: "Митя, что вы только что играли?". А Дмитрий Борисович ей и говорит: "Ляля, ты не поверишь, но это моя вторая часть концерта". Жена села на диван и попросила сыграть ещё раз, они оба не узнавали музыки, которую столько раз слышали, причём в исполнении самых великих мастеров. Кабалевский просто не верил тому, что он сочинил. Вместо простоватой, несколько вульгарной мелодии звучала чудесная музыка мирового класса. После некоторого оцепенения Дмитрий Борисович вдруг резко поднялся, подошёл к телефону и набрал номер. На другом конце провода сняли трубку, и Кабалевский заговорил: "Додик, я рад, что застал тебя дома, во первых хотел тебя поблагодарить за Лилечку Бруштейн. Мы только что с ней отрепетировали, я всем доволен, она поедет со мной в поездку. Но должен тебя несколько огорчить, дело в том, что вторую часть концерта и "Импровизацию", она играет лучше, чем ты". Лилечка замахала руками: “что Вы делаете, Вы же ссорите меня с моим профессором”, но Кабалевский был непреклонен. А ведь "Импровизация" была написана специально для Ойстраха, к кинофильму "Петербургская ночь", в котором он её сыграл, сосем ещё не известным скрипачом, так, что в титрах даже не было его имени. Да и скрипичный концерт впервые исполнил Давид Фёдорович, так что это была увесистая оплеуха великому маэстро. После репетиции, как это будет навсегда заведено в традиции их творческого общения, был вкусный обед, на который была мастерица жена Дмитрия Борисовича Лариса Павловна. Она станет горячей поклонницей исполнительского искусства Лилечки. А через несколько дней начнётся первая гастрольная поездка Лилечки с Кабалевским по Сибири и Дальнему востоку. Это было настоящее крещение артиста. Когда в 1977 году у Дмитрия Борисовича выйдет большая книга "Как рассказывать детям о музыке", в которой даже такой многоопытный мастер, как Кабалевский, будет писать об этой поездке, как о труднейшей в его жизни. Но предоставим лучше слово автору, вот что о ней написал прославленный композитор:
"Очень трудной, например, была большая поездка, которую я совершил в 1961 году с изумительным певцом С.Н.Шапошниковым и отличной скрипачкой Лилей Бруштейн. Авторские беседы-концерты состоялись в Свердловске, Омске, Иркутске, Ангарске, Братске, Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре, Биробиджане, Уссурийске, Артёме и Владивостоке. Проходили они в концертных и театральных залах, в школах и воинских частях, на заводах и в вузах. Это была "авторская" поездка, и программа состояла только из моих сочинений. Вот когда я по-настоящему понял, что говорить о себе, о своей музыке немыслимо трудно. И я стал искать пути решения этой трудной задачи.
Перед тем как Шапошников пел "Сонеты Шекспира", я рассказывал о Шекспире и о Маршаке, о нашей многолетней совместной работе с ним; перед скрипичной Импровизацией из кинофильма "Петербургская ночь" о самом кинофильме, о его режиссёре Рошале, об Ойстрахе, игравшем в фильме 30-х годов ту самую музыку, которую сейчас предстояло услышать в исполнении его ученицы Лили Бруштейн."
И если эта поездка была трудной для такого многоопытного мэтра, то каково же было недавней выпускнице Консерватории, делающей первые шаги в концертной деятельности. Но это была хорошая школа, после которой все остальные трудности концертной жизни воспринимались уже с улыбкой. Началось всё с многочасового перелёта до Владивостока, с несколькими взлётами и посадками. Авиация была не столь совершенна как сейчас, так что Лилечку укачало на все сто. Но она держалась мужественно, тем более, что Дмитрий Борисович не отходил от неё ни на минуту, чувствуя свою ответственность за молодого, только входящем в жизнь артиста. Даже когда самолёт садился на дозаправку, и пассажиры могли немного размяться на свежем воздухе, а Лилечка была не в силах покинуть его, то с ней остался и Кабалевский. И это продолжалось в течение всей полуторамесячной поездки. Кабалевский, благодаря своему статусу депутата, имел лучшие номера в гостиницах и добивался этого же для своих исполнителей. Обедали все, в его номере. Он и мысли не допускал, чтобы молодая девушка самостоятельно посещала рестораны в провинциальных гостиницах. Каждый выход на улицу контролировался - "куда и когда вернёшься" - были постоянными напутствиями. Очень помогал в налаживании гастрольной жизни артистов личный администратор Кабалевского Персон. Он был в своё время незаслуженно репрессирован, а затем реабилитирован. Персон проникся огромным расположением к Лилечке, особенно после того, как услышал её игру. За кулисами он непрестанно повторял: "Она играет лучше, чем Давид, она играет лучше, чем Давид". И действительно, на концертах, особенно во второй части скрипичного концерта, там, где вообще не предполагались аплодисменты, после её исполнения всегда была овация. А Кабалевский, пока гремели аплодисменты, начинал протирать очки, которые запотевали от выступавших у него слёз. Это была поистине великая награда для исполнителя, увидеть слёзы благодарного автора, не говоря уже о горячем приёме слушателей.
Началась поездка с неприятного казуса. В Иркутск, в то же время что и бригада Кабалевского, должен был прилететь Эйзенхауэр. В конце концов, Эйзенхауэр не прилетел, а неудобств артистам Кабалевского американский президент доставил массу. И самое неприятное было в том, что самолёт, на котором летели артисты, завернули с гражданского аэродрома на военный, где естественно не было трапа, и бедные музыканты должны были спускаться с самолёта по верёвочной лестнице. Причём лестница была не с деревянными перекладинами, а верёвочными. Ну, мужчины, хоть и не привычно, но с горем пополам спустились. А вот когда очередь дошла до единственной женщины, да ещё такого хрупкого телосложения как Лилечкино, её масса была такая, что ветром сносило в сторону, несмотря на усилия нескольких мужчин держащих верёвку с низу и артистку за шиворот пальто сверху. Лилечка не из робкого десятка, но акробатическими достоинствами никогда не отличалась. Она вцепилась в лестницу что есть силы и начала спуск, мужчины напряжённо замерли. Внизу волновался бедный Персон с Лилечкиной скрипкой, которую предусмотрительно спустили первой, с одним из более опытных эквилибристов. С горем пополам ей всё же удалось достичь заветной земли, но, коснувшись ногами ее родимой, Лилечка никак не могла отпустить верёвочную лестницу, в которую вцепилась всей своей воробьиной силой, своими золотыми, музыкальными ручками. Дмитрий Борисович видя, что она находится в шоковом состоянии, ласково пытался уговорить её отпустить уже не нужную верёвочную лестницу. Он мягко стал разжимать вцепившиеся в верёвку лапки, а у Лилечки в это время била ключом в голове непрестанно только одна мысль: "Господи, да что же это за профессия мне досталась в жизни, если такие испытания уже в первой поездке, что же будет дальше?". Хорошо, что в день прилёта концерта не было, и артисты смогли прийти в себя после столь необычного приключения. Во Владивостоке Лилечка вдосталь насладилась моряцкой жизнью. Во время прогулки по городу, который весь расположен на холмах, где-то в шестом часу, с кораблей раздался особый гудок, призывающий моряков к возвращению из увольнительной. В этот момент произошло что-то невообразимое, обычные граждане вынуждены были вжиматься в стены домов, что бы их ни смела толпа несущихся, звенящих подковами своих ботинок матросни, ничего не разбирающих под ногами.
А однажды, как-то днём, Лилечка пошла в парк, села на лавочку возле океана, наслаждаясь прекрасным видом и морским воздухом. Здесь она услышала разговор двух матросов, один был молодой, а другой несколько по старше. Из-за их лексикона, ей совсем незнакомого, она абсолютно ничего не поняла. Но так как не в её характере было в чём-то оставаться в неведении, то когда молодой моряк ушёл, она обратилась к оставшемуся сидеть на лавочке старшему матросу с вопросом: "Скажите, пожалуйста, вы только что изъяснялись со своим товарищем, на каком то мне совсем неизвестном диалекте, что это было? И не могли бы Вы научить меня этим выражениям?". Моряк сначала открыл рот от изумления, а когда понял, о чём его просят, то разразился гомерическим смехом. Действительно, необычная ситуация, хрупкая, интеллигентная девушка сама просит обучить её мату. Но, несколько успокоившись, он преподнёс ей свои университеты, причём это был такой отборный мат, что в дальнейшем Лилечка могла удивить им заправских матершинников. Хотя это был не совсем обычный мат, присущий только очень интеллигентным людям. По окончании занятий Лилечка поблагодарила матроса и пошла в гостиницу, конечно несколько задержавшись с возвращением в номер. Дмитрий Борисович уже волновался и на заданный им вопрос, почему она задержалась, получил абсолютно честный ответ: "обучалась у матросов мату". Кабалевский только рот разинул, но как лингвист оценил любознательность своей новой партнёрши. Вообще Дмитрий Борисович был высоко интеллигентным человеком с инцеклопедическими познаниями, и он всякий раз говорил Лилечке: "Я никогда не встречал таких воспитанных и интеллигентных молодых людей как Вы". А надо сказать, что сам Кабалевский происходил из очень высокородной дворянской семьи, которая знала толк в воспитании. Сам Дмитрий Борисович был высокого роста, хотя при этом отличался очень тонкой костью. Когда он выходил на эстраду, и при этом поднимался на дирижёрскую подставку, а Лилечка со своими полутора метрами роста стояла внизу на месте солиста, Кабалевский обычно делал ладонью под козырёк и долго разглядывал окрестности оркестра, прежде чем обнаруживал своего хрупкого исполнителя. Он ещё шутил, что их разница в росте, подобна диаграмме развития нашей промышленности начиная с 1913 года. Огромное впечатление оставил концерт на военном крейсере, флагмане Тихоокеанского флота, к сожалению, название его в памяти не сохранилось, а вот обед был незабываемым. В офицерском кубрике гостеприимные хозяева пригласили артистов к столу, на котором уже дымился простой, но очень вкусный обед. Все расселись и стали с аппетитом уплетать морской рацион. Лилечка была голодна и с энтузиазмом попыталась придвинуть свой стул к аппетитно дымящейся тарелке, но не тут то было, сколько она ни пыталась сдвинуть стул с места, тот оставался неподвижным. Ей в голову не приходило, что вся мебель на корабле привинчена к полу, на случай качки. После того как великорослые мужики, потешившись, всё же сжалились над хрупкой дамочкой, нежданно-негаданно попавшей на военный корабль, они принесли ей поднос, с которого она, поставив его на колени, и отобедала. А затем, приударивавший за ней помощник капитана, предложил ей посетить, как он выразился "сердце корабля". Они пошли вниз по бесконечным лестницам, как в многоэтажном доме, пока не достигли топки. Когда Лилечка увидела чёрных от угля, по пояс голых моряков, в задачу которых входило непрерывно поддерживать топку машинного отделения, то пришла в ужас от условий их работы. Она сразу же запросилась обратно в уютный кубрик, который так неосмотрительно покинула. Но подъём наверх это не то, что спуск вниз, и слабенькое сердечко вскоре заскулило от духоты и непривычной физической нагрузки. А пока помощник капитана водил гостью по кораблю, на верхней палубе её хватился Кабалевский с Персоном, которому было поручено охранять скрипочку. Но никто не мог ответить им, куда подевалась их скрипачка. Дмитрий Борисович был в ужасе, ещё бы, это он привёл молоденькую девушку на корабль с тысячью матросов, где она бесследно исчезла, будешь тут волноваться. И когда Лилечка, в конце концов, появилась на верхней палубе, то Кабалевский набросился на неё, за её внезапное исчезновение. Но, узнав, что это помощник капитана водил её осматривать корабль, то досталось и помощнику, причём как от Кабалевского, так и от его непосредственного начальника. Но всё хорошо, что хорошо кончается. Через пару дней ухажёр пришёл в гостиницу лично извиниться перед Кабалевским за происшедший инцидент.
Концерты проходили с огромным успехом. Лилечка, к её огромному удовольствию даже попала в "кинохронику дня", которую несколько раз смотрела перед началом сеанса в кинотеатрах городов, где они выступали. Только перед первым концертом произошёл казус. Когда после длительного перелёта, артисты не заезжая в гостиницу чтобы отдохнуть, сразу же из аэропорта поехали в филармонию на единственную оркестровую репетицию, то в одном виртуозном месте первой части скрипичного концерта произошёл сбой. Лилечка никак не могла сыграть трудный пассаж, но Кабалевский терпеливо давал ей возможность собраться с силами. Он непрерывно повторял трудное место. Зато, после того как она преодолела нервное напряжение, и с блеском сыграла весь концерт, то потом щёлкала его уже как семечки. Артисты оркестра с большим пониманием и сочувствием отнеслись к переживаниям молодой солистки, для которой в тот момент, когда не получался пассаж, весь свет казался не мил. Она ругала себя, ей хотелось провалиться со стыда сквозь землю, и только поддержка коллег помогла в трудную минуту. Это была незабываемая поездка.
Следующими были гастроли с Дмитрием Борисовичем по Донбассу, где так же проходили его авторские вечера. В них он принимал участие и в качестве дирижёра, и как пианист. Концерты проходили с большим успехом. Но самое яркое впечатление от поездки, оставило путешествие в глубь шахты, в котором активное участие принимала и Лилечка. Надо сказать, что Алек, Лилечкин брат, который в своё время учился в Горном институте, именно из-за не желания спускаться в эти злополучные шахты, уговорил отца перевести его в Менделеевский. В те времена это было более чем странно, так как именно Горный институт считался самым престижным вузом в стране. Он был чем-то вроде железнодорожного до революции, в котором считалось за честь учиться даже великим князьям. Так в сороковые-пятидесятые годы все отпрыски советской элиты должны были окончить Горный институт. И вот после поездки Лилечки на Донбасс и отважном её посещении шахты, насмешек над Алеком дома не было конца. А Лилечка в красках описывала своё путешествие на трясущемся, в виде большой коробки с допотопным оборудованием лифте в шахту и с особым удовольствием, конечно же, в присутствии старшего брата. Папа всю жизнь опекал старшего сына, помогая ему в своей профессии. Он давал ему научные идеи, чтобы сын мог отличиться на работе. Имея в научной области большой авторитет, всегда мог помочь ему защитить диссертацию. За свою жизнь Наум Зиновьевич написал огромное количество научных диссертаций для других, что позволило ему вырастить целую плеяду советских академиков, а сам при этом никогда не стремился к званиям и наградам. Так почему же не написать ему ещё одну работу уже для сына? Но Алек был слишком ленив, и отказался от защиты уже написанной отцом диссертации, заявив, что тогда ему некогда будет жить. Вот уж воистину диаметрально противоположные характеры брата и сестры. Целеустремлённость, огромное дарование в сочетании с работоспособностью Лилечки и полная пассивность характера её брата, которому отец всегда всё вкладывал в рот, а тот только выплёвывал. Конечно, шахтёрская эпопея Лилечки имела в семье большой резонанс. Хотя сама героиня и не получила особого удовольствия от времени проведённого в шахте, но чтобы утереть старшему брату-оболтусу нос, она сделала это с удовольствием. Вообще папа с некоторым изумлением наблюдал за развитием профессиональной деятельности своей дочери, которая за короткое время концертных гастролей уже спускалась по верёвочной лестнице с самолёта, побывала в топке военного корабля, выучилась во Владивостоке матросской лексике, а теперь, извольте, путешествие в шахту, что будет дальше? Во всяком случае, всё это никак не укладывалось у него с его представлением о деятельности концертирующих музыкантов. Но со временем ему пришлось пересмотреть свои взгляды на эту столь хрупкую и утончённую специальность. В дальнейшем Дмитрий Борисович не будет больше ездить с авторскими концертами по гастролям, но в огромном количестве станет проводить их в Москве. А надо заметить, что к тому времени семейство Бруштейнов, переехало на новую квартиру. Квартира находилась на Ленинском проспекте, правда на его тогдашней окраине, но зато с большим лесом и заброшенной усадьбой Воронцовых. Особенно это радовало Розу Абрамовну, которая вдобавок ещё получила мечту всей жизни, балкон выходящий прямо в лес. Наум Зиновьевич к этому времени был на пенсии, хотя работы ему продолжали привозить теперь уже прямо домой, и это несмотря на гриф "секретно" в документах. Лилечка сразу определяла важность папиного задания по бесцельно слоняющемуся по квартире охраннику, которого старались сплавить куда ни будь в магазин или в лес, погулять. Главное неудобство, доставляло отсутствие в квартире телефона, поэтому допустим администратору Бюро пропаганды советской музыки Лютикову, приходилось тоннами отправлять ей телеграммы с извещением о грядущих концертах. Сначала это были концерты одного только Кабалевского, но затем всё больше и больше композиторов изъявляло желание сотрудничать с новой и очень даровитой скрипачкой. А Лютиков представлял её новым авторам, как крёстную Дмитрия Борисовича Кабалевского, вот так, не больше, и не меньше. На композиторов такая реклама действовала, все считали, что раз Бруштейн понравилась самому Кабалевскому, значит это музыкант экстра-класса. Некоторые исполнители, из ревности, пустили слух о Лилечке, как о новом романе Кабалевского. Но Дмитрий Борисович с присущим ему юмором всегда парировал, говоря, что такое предположение ему может только льстить. А Лариса Павловна, как и большинство жён композиторов, с которыми в дальнейшем пришлось работать Лилечке, никогда не обращала внимания на такого рода слухи. Она всегда благожелательно относилась к их творческому союзу, считая, что Лилечка очень положительно влияет на её мужа.































Автограф Алексея Грибова на пригласительном билете

15. ПОСТУПЛЕНИЕ ВО МХАТ.

Во время первой поездки с Дмитрием Борисовичем Кабалевским по Дальнему Востоку и Сибири, в Москве шло многомесячное оформление Лилечки на новое место работы, одним из концертмейстеров оркестра МХАТа. Надо отдать должное этому театру, только до него не дотянулись руки всемогущей Ильиной из министерства культуры СССР, а она делала всё, для того, что бы Лилечка не смогла поступить на работу по специальности. Только этот "режимный" театр мог позволить себе брать тех классных специалистов, в которых он нуждался, невзирая на лица. А порекомендовал её на эту работу, профессор московской консерватории Борис Владимирович Беленький, который сам был много лет бессменным концертмейстером этого оркестра. Надо отметить, что оркестр МХАТа был весьма необычный оркестр. В разное время в нём работали выдающиеся музыканты, и особенно много было незаурядных скрипачей. До Беленького концертмейстером был заслуженный артист РСФСР М.И.Каревич, который параллельно работал концертмейстером БСО на радио. Так же долгие годы совмещал работу в театре и концертмейстерство в БСО А.А.Берлин, тоже Заслуженный артист РСФСР. Виолончелист знаменитого квартета "Комитас", который был так же и выдающимся композитором, Народный артист Армении С.Е.Асламазян, он совмещал работу в квартете и во МХАТе с преподавательской деятельностью в консерватории. Знаменитый профессор московской консерватории, Заслуженный деятель искусств РСФСР К.Г.Мострас, так же был солистом оркестра МХАТ. Подготовку к конкурсу в Париже и работу в этом же оркестре совмещала Лауреат 1 премии конкурса Маргариты Лонг ученица Янкелевича Нелли Школьникова, кстати, тоже в будущем Заслуженная артистка РСФСР. Много лет в нём проработал ведущий педагог института имени Гнесиных и одноимённой десятилетки ассистент Ямпольского Михаил Гарлицкий. Составительница учебника по игре на скрипке Бакланова и многие другие выдающиеся музыканты, которым эта работа оставляла время заниматься творчеством в более широком понимании этого слова. Да и общение с плеядой великих актёров старого МХАТа давало неповторимую возможность быть сопричастным с эпохой актёрского кудесничества и созвездия великих талантов, которые были собраны в этом выдающемся театре современности. Правда, известно было и негативное отношение серьёзных музыкантов к работе в оркестре драматического театра. Так, Леонид Коган, узнав, что Лилечка вынуждена поступить в оркестр МХАТа, и прекрасно зная, что не такую судьбу готовил ей их профессор, покойный Абрам Ильич Ямпольский, сказал: "Не слишком ли жирно будет для МХАТа". Но каждому уготована своя судьба и Лилечке придётся нести свой крест, но она будет его нести с высоко поднятой головой. Только честными методами бороться за своё место под солнцем и никогда не прервёт процесса творческого роста, который не прекращался ни на минуту. И это всегда могли подтвердить наши самые выдающиеся музыканты, с которыми ей посчастливилось творчески сотрудничать. Любопытный эпизод произошёл с Лилечкой, когда она в очередной раз играла концерт Кабалевского. На этот раз аккомпанировал ей оркестр БСО, тот самый, в который её не приняли на последний пульт вторых скрипок. Кабалевский знал эту историю, а потому не преминул на репетиции при всём оркестре спросить: "Я не понимаю, как могли вы не принять к себе на работу такую выдающуюся скрипачку как Лилечка, которая выступает сейчас со мной в качестве солиста?". Оркестранты стыдливо потупили глаза, ответить им было нечего. Но не бывает, худа без добра. Именно работа во МХАТе позволяла Лилечке полностью отдать себя сольной концертной деятельности и работе с композиторами. Театр был тем прикрытием, которое давало возможность ей этим заниматься как вольному художнику, хотя конечно не обходилось и без шероховатостей, но не они определяли общее направление её творчества и жизни.
Первая заявка о себе во МХАТе, как о великолепной скрипачке-солистке состоялась на гастролях театра в Киеве. В торжественной обстановке открытия гастролей в здании театра "Леси Украинки", она, при полном аншлаге, просто заворожила публику своим мастерством. Особенно понравился знаменитый глиэровский "Романс", который Лилечка, как выразится один корреспондент в рецензии на её концерт: "Виртуозно исполнила "Романс" Глиэра". И такие несопоставимые понятия как “виртуозность и романс”, в её трактовке были не преувеличением, он действительно звучал как-то особенно романтично взволнованно. Заявка была сделана, великие актёры МХАТа заговорили о ней, как о выдающейся скрипачке. Большую роль в том, что оркестр был представлен на открытии гастролей своим новым, блестящим приобретением, был только что назначенный главный дирижёр и заведующий музыкальной частью Пётр Михайлович Славинский. Он пришёл в театр с очень престижного поста главного дирижёра Музыкального театра имени Станиславского и Немировича Данченко и был очень заинтересован в том, чтобы в самом лучшем свете представить музыкальную часть театра под его новым руководством, но не только в этом было дело. Пётр Михайлович Славинский был выдающийся музыкант, много лет проработал в Большом театре, сначала в качестве виолончелиста, а затем дирижёра. Народный артист Республики, он сразу оценил бриллиант, который оказался под его непосредственным началом, и навсегда остался горячим поклонником её игры. Это была большая удача двух выдающихся музыкантов волею судеб оказавшихся в одной лодке. Однако гастроли в Киев закончилась для Лилечки серьёзным заболеванием. В последние дни, перед отъездом, у неё поднялась очень высокая температура, и что бы не разболеться в чужом городе, Лилечка попросила администратора отправить её самолётом пораньше, что и было сделано. Во время полёта болезнь стала проявляться всё больше и больше, температура зашкаливала за сорок. Лилечка периодически впадала в забытьё, но продолжала, при этом крепко держать свою скрипочку, зажав её коленями и никому не передоверяя. В самолёте, сидевший рядом военный всячески пытался помочь попавшей в беду спутнице. В аэропорту её ожидала машина скорой помощи, вызванная экипажем самолёта, а так же родители, которым всё же удалось настоять на том, что именно они забрали заболевшую дочку домой. Пришедший по вызову, участковый врач долго никак не мог поставить диагноз, и тогда мама, воспользовавшись своими старыми медицинскими связями, пригласила знакомого, очень опытного старого врача, который практиковал ещё во времена гражданской войны. Пришёл какой-то древний старичок, который перевязал Лилечке бинтом руку у плеча, и когда после этой процедуры у больной выступили чёрные пятна, безапелляционно заявил: "У больной “форма сорок". Мама так и ахнула, для не посвящённых такой диагноз ничего не говорил, а она знала, что это сыпной тиф, который советской властью был объявлен уничтоженным навсегда. Откуда в Киеве оказалась эта зараза сказать трудно, но по достижениям советской медицинской науки Лилечкино заболевание ударило довольно сильно. Её отправили в Боткинскую больницу, а так как данное заболевание уже как бы не существовало, то и лечить его не умели. Поместили её в отдельную палату, а вернее комнату больше напоминавшую чулан. Прописали ей принимать димедрол, и на том забыли об её существовании, так как нельзя же афишировать болезнь, которой вроде уже и нет. Больную предоставили самой себе, выживет хорошо, не выживет, тоже ничего страшного, так как её как бы и не было. Даже связь с родителями прервали. Только когда в Лилечкину каморку подселили больную с брюшным тифом, которого тоже в советской природе как бы не существовало, она через нянечку всё же дала знать о себе и о том, что же всё-таки происходит в этом Богу неугодном заведении, в том числе и о чудовищном подселении. Даже непосвящённый понимал, что два различных тифа в одной каморке, это смертный приговор обеим пациенткам. Но, по всей видимости, контингент больницы, после расформирования многих концентрационных лагерей, связанных с реабилитацией миллионов заключённых, состоял из врачей бывших колоний, оставшихся не у дел. А вот методы лечения у них остались как в лагерях для заключённых, в жизни которых никто на свете не заинтересован, тем более в жизни больных, которые явно подмачивают репутацию врачей навсегда уничтоживших страшную болезнь. На этот раз пришлось уже потрудиться папе, который заявился в больницу с эскортом институтских охранников, что произвело на лагерных врачей правильное впечатление, они быстро ретировались, пойдя на все требования “начальника”, который был явно старше их по званию. Пациентку с брюшным тифом отселили в другое помещение и родителям разрешили передавать всё, что они пожелают. Слава Богу, у Лилечки оказался могучий организм и, несмотря на все ухищрения советских врачей, состояние её пошло на поправку, хотя болезнь нещадно потрепала её. Родители передавали ей нужную в том состоянии еду, а заодно стали подкармливать и больную с брюшным тифом, чем в немалой степени способствовали и её выздоровлению. А через пару месяцев заключения в Боткинской больнице Лилечку выписали со справкой, дававшей ей возможность освобождения от любой работы при первых же симптомах недомогания. Ну и, конечно же, Лилечка использовала эту возможность не для лечения, а для своих концертов, освобождаясь от работы в театре в тех случаях, когда концерты совпадала с участием её в спектаклях или репетициях театра. Буквально через неделю после выписки позвонил Кабалевский и назначил концерт на следующий день. А заявление Лилечки, о том, что она только что из больницы после сыпного тифа, Дмитрий Борисович воспринял как розыгрыш, он просто не поверил. И только на концерте, увидев свою солистку воочию, пришёл в ужас от её вида. Но Лилечка мужественно довела концерт до конца. По окончании Дмитрий Борисович велел рассказать, что же всё-таки произошло, и после описания чудовищных условий лечения в Боткинской больнице, попросил написать на его имя, как депутату, официальную жалобу, а он даст ей официальный ход. Но Лилечка была так измучена болезнью, что одно только воспоминание о больнице вызывало у неё тошноту, да и не любительница была писать всякого рода жалобы, так она, конечно, ничего, и не написала. Но, несмотря на это, вскоре до неё дошли слухи, что в Боткинской больнице сменили весь персонал. Видимо всё-таки Кабалевский не оставил без внимания рассказ Лилечки о проделках медперсонала и принял соответствующие меры, а влиянием он обладал огромным.
Но вернёмся собственно во МХАТ, в театре шли обычные будни, репетировался новый репертуар и, конечно, не обошлось без участия новой скрипачки. Молодой актёр Николай Алексеев получил главную роль в постановке нового спектакля "Платон Кречет", режиссёром которого был Народный артист СССР Блинников. По роли, Платон Кречет играет на скрипке. Сцену, где это происходит, с Алексеевым полностью отрепетировала наша Лилечка. Причём синхронность движений актёра и звучащей за кулисами скрипки была такова, что директор театра Солодовников, подойдя после генеральной к Лилечке, сказал: "Ну, вторую часть концерта Венявского, конечно, играла ты, а упражнения, которые Николай Алексеев играл, повернувшись к публике лицом, безусловно, он сам!?". Лилечка только рассмеялась, конечно же, всё играла она, но тренаж на синхронность был таков, что у публики создавалась полная иллюзия того, что актёр сам играет на скрипке. Затем был спектакль, в котором проявились два великолепных дуэта. В первую очередь, конечно же, актёрский, это было в спектакле "Милый лжец", где гениально играли Ангелина Степанова и Анатолий Кторов. А вот музыку написал наш выдающийся композитор Кирилл Молчанов. Причем, зная, что в театре есть великолепная скрипачка, он написал всё музыкальное сопровождение для скрипки и фортепиано. А так как Молчанов был отличным пианистом, то сам играл партию фортепиано. И это было уже два великолепных исполнительских дуэта, актёрский и вторивший ему музыкальный, органично вписавшийся в ткань театральной постановки. Но вскоре, из-за сложностей в расписании, как у Молчанова, так и Лилечки, у которой спектакли часто налезали на её сольные концерты, что было для неё приоритетным делом, они записали музыку на плёнку. Так этот спектакль и объехал весь мир с записью музыки двух выдающихся музыкантов. И в каждой стране, куда бы ни приезжал на гастроли этот спектакль, задавался один и тот же вопрос: "Кто играет на скрипке музыку к этому спектаклю?". Но не в традициях МХАТа, да и не только МХАТа было афишировать личность исполнителя музыкального сопровождения, даже если это сопровождение несёт равно ответственную нагрузку в ткани спектакля. Вспомним не объявленную в титрах игру "Импровизации" Кабалевского Давидом Ойстрахом в кинофильме "Петербургская ночь". И эта традиция оказывается очень живучей в нашей жизни, на каждом шагу ощущаешь отношение к музыкальному сопровождению как к чему-то второстепенному или само собой разумеющемуся, как часто говорят в таких случаях: “На задний стол, к музыкантам”. Это, конечно, всё издержки очень низкой культуры нашего общества. Затем были телевизионная версия спектакля, радио постановка, пластинка, и везде звучала великолепная запись музыки Молчанова в исполнении Лилечки и автора. Но как ни странно внутри самого, так называемого коллектива оркестра, эти творческие победы молодой скрипачки вызвали некоторый переполох. Как и во всяком “здоровом” коллективе не обошли дрязги и Лилечку. Дело в том, что по статусу, запись музыки к спектаклю должен был делать первый концертмейстер. Но что можно было поделать, если второй концертмейстер играет намного лучше, чем первый, и именно его хотят слышать и композитор, и режиссёр, и главные действующие лица. Выход только один, подавать в отставку, что престарелый концертмейстер и сделал. А Славинский с радостью подписал поданное ему заявление, так как ему уже давно надоело то несоответствие, которое сложилось в распределении обязанностей. Но здесь встал на дыбы коллектив, в котором слабеющие старики попытались защитить своего однолетку, видя в данном случае опасный для себя прецедент. А поскольку Лилечка была очень далека от внутри коллективных распрей, то весь удар взял на себя Пётр Михайлович Славинский, что закончилось для него, его первым инфарктом. Вообще, с приобретением всё большего авторитета в театре среди ведущих актёров, таких, например, как Грибов, Кторов, Массальский, Степанова, и многих других, оркестранты стали видеть в ней некую угрозу своему безоблачному, полупрофессиональному существованию. Сложилось странное положение, когда давно уже потерявший профессиональную форму музыкант, мог работать в театре до бесконечности, и это никого не волновало, потому что всё равно его никто не слышал. А с приходом в театр Лилечки, актёры стали прислушиваться к игре других музыкантов, сравнивать её игру с той, которую они слышат в театре каждый день, и конечно всё это было не в пользу профессионально слабеющих оркестрантов. Свою поддержку молодой и талантливой скрипачке всегда подчёркивал Кторов, который, не упускал случая, что бы не подойти к оркестру и во всеуслышание с пафосом спросить, обращаясь к Лилечке: "Вас никто не обижает? Если кто обидит, сразу же обращайтесь ко мне". А авторитет Кторова в театре был непоколебим, причём он никогда не занимал никаких ответственных постов и терпеть не мог общественной жизни, но моральный и профессиональный вес его был неоспорим. Это был великий актёр и человек. Он десять лет не получал ролей в театре, но не пошевелился, что бы попросить какую-нибудь роль у дирекции, как это делали даже самые выдающиеся актёры. И кто от этого проиграл? Конечно же, театр и его зрители. Однажды, у Лилечки произошёл с ним довольно забавный случай в кассе московской филармонии, который очень точно характеризует личность этого великого человека. Она стояла в огромной очереди за гонораром, причитающимся ей за концерты. А надо сказать, что в этой знаменитой очереди встречалась вся артистическая элита Москвы, в том числе пришёл и Кторов. Кторов есть Кторов, и он встал в конец очереди в этом душном предбаннике для артистов, хотя его, вне всякого сомнения, пропустили бы вперёд. Лилечкина очередь подходила к заветному окошку, когда она увидела Анатолия Петровича, стоявшего в конце этой бесконечной череды, быстро подошла к нему и предложила встать впереди себя. Кторов наотрез отказался, тогда Лилечка использовала, как ей казалось, бесспорный аргумент, с которым Кторов должен был посчитаться. Она заявила, что не может получать деньги впереди Анатолия Петровича, на что Кторов мгновенно парировал: "тогда встаньте за мной". И Лилечке ничего не оставалось делать, как только встать за Кторовым и провести как всегда незабываемое время общения с этим выдающимся человеком. Но даже высокая оценка её творчества великими актёрами театра не смогла защитить её от интриг полу престарелых калек из оркестра. Дошло дело даже до того, что однажды, инспектор оркестра, трубач Чумов, под нажимом престарелых музыкантов положил перед Лилечкой чистый лист бумаги и потребовал, что бы она написала заявление об увольнении, так как по его словам: “она всем не нравится”. Но он не на ту напал, Лилечка только спросила его: "Я всем не нравлюсь? Тогда пусть все они и уходят", и бросила лист бумаги на пол. Через некоторое время большинству бузотёров пришлось уволиться, потому что у театра не было выбора, как только предпочесть лучшего.
Совершенно мистической была связь игры Лилечки со спектаклем Чехова "Три сестры". Китлеровский вальс "Ожидания" в её исполнении был столь чарующим, что Алексей Николаевич Грибов непременно подходил к ней за кулисами и слушал, говоря, что только её игра даёт ему вдохновение лицедействовать, создаёт неповторимый чеховский аромат в финале всего спектакля. Существовало мнение, что, спектакль “обречён на успех”, не взирая ни на какие актёрские замены. Но я наблюдал, как в последней постановке, уже доронинского театра, в которой из-за болезни Лилечка не играла, спектакль всё-таки закончился. Это подтверждали и многие старожилы, которые просто не представляли себе спектакль без чарующих звуков Лилечкиной скрипкой. А старая постановка проехала всю Европу, и ни у кого не поднялась рука записать её игру на плёнку. Корифеи МХАТа настояли на том, что в этом спектакле должна звучать только Лилечкина скрипка и только живьём. Когда однажды, в результате интриги отдела кадров, её всё же не взяли на гастроли в Грецию, то приглашённый скрипач-грек наиграл им такого, что спектакль как таковой был попросту сорван. Актриса Юрьева, которая играла Ольгу, в четвёртом акте сказала то, о чём думали в этот момент все участники. Она сказала няне, которой должна велеть заплатить "музыкантам что-нибудь": "Не давай этим музыкантам ничего, они ужасно играли". Зато гонорар горемыки за один спектакль был больше, чем народные артисты получили за всю поездку в злополучную Грецию. Скандал в Москве был неописуемый, но больше такого не повторилось.
Анастасия Платоновна Зуева, реликт, домовой, душа театра, её критики боялся даже Ефремов, она всегда ругала творящийся беспорядок в театре. И только Лилечка, которую она любя называла “девчонкой”, вызывала у неё полное доверие и одобрение. Будь то на гастролях в Венгрии, в Кабардино-Балкарии, или ещё где-нибудь, она всегда настаивала на том, чтобы та жила в номере только с ней, так как остальные, по её словам, у неё "чего-нибудь украдут". Одной Бруштейн она доверяет. Лилечка от этой чести отказывалась, как только могла, но переубедить взбалмошную старуху не было никакой возможности. Всё это было очень по-доброму, и Зуева всегда при встречи спрашивала: "Как живёшь девчонка?" и всегда где только могла, помогала и поддерживала.
С великими актёрами МХАТа у Лилечки складывались самые уважительные, партнёрские отношения. Они, прежде всего, уважали друг в друге профессионализм и преданность делу которому служили. Но отношения сразу становились враждебными, если бездарность, невесть какими путями пролезала в их среду, они как будто чувствовали генетическую неприязнь друг к другу. Так сложилось у Лилечки с актёром Юрием Леонидовым, не путайте с Леонидом Леонидовым, гениальным артистом театра и кино. Юрий Леонидов был его сыном, на котором “природа очень отдохнула”. Всё у него было выстроено на доказательстве того, что он не хуже отца, а для этого было просто необходим, получить не меньше наград и званий чем их было у папы. Но талантом отца тот не обладал, так что приходилось применять совсем не профессиональные приёмы. Заседать во всех общественных организациях, плести интриги, служить в "органах" и закладывать друзей и коллег. Использовал связи отца, в память о котором ему многое в театре прощалось. Шла в ход и профессия жены, которая была директором единственного у нас в стране Института красоты. Института, в котором правили свои рожи жёны высокопоставленных советских партайгеноссе. А заодно им подбрасывалась информация, компрометирующая коллег. Много грязи было вокруг личности Юрия Леонидова. Чего только стоили истории с забеременевшими костюмёршами и гримёршами, которые безропотно увольнялись из театра, лишь бы не бросить тёмного пятна на влиятельного проходимца, можно было бы написать тома. Очень любил, чтобы его боялись, подавлял волю своих коллег. Влиятельнейший директор театра Ушаков старался с ним не связываться, зная все подводные камни его влияния. Леонидов совершенно не выносил независимых характеров, на этом он и столкнулся с Лилечкой. У которой просто в глазах светилось презрение к бездарностям, да ещё и претендующим на какое то ими не заслуженное место. Её папа всегда говорил ей: "прячь глаза, они тебя выдают, выдают твоё истинное отношение к человеку, что не всегда нравится людям". Из-за этого и возникали конфликты с теми, кто плохо владел своей профессией.

В конце шестидесятых годов Лилечке предложили преподавать в Школе студии МХАТ общее музыкальное образование для актёров. Она согласилась, хотелось попробовать себя в новом качестве. Прочитала показательную лекцию, на которую собралась вся профессура школы-студии во главе с её ректором Радомысленским Вениамином Захаровичем. Выступление прошло блестяще, как по своему ораторскому мастерству, так и богатству материала, что не уступало её сольным концертам. Многие преподаватели в дальнейшем стали часто захаживать на лекции столь не ординарного преподавателя музыкального предмета. А студенты, многие из которых были её ровесниками, просто табуном ходили за очаровательным наставником, и такое преданное отношение к ней у выпускников тех лет осталось навсегда. Когда они пришли в театр и стали ведущими актёрами, пиетет к любимому преподавателю остался. Её ученики всегда горой вставали на её защиту в любой самой сложной производственной ситуации, будь то в месткоме или парткоме, организациях, в которые Лилечка, по известным причинам, не преступала порога. Да и Радомысленский не мог нарадоваться на нового преподавателя, всем ставил её в пример, особенно подчёркивалась её интеллигентность, что, к сожалению, в те времена уже порядком вытравилось из стен студии идеологией пролетарского хамства. Однажды Лилечка присутствовала на вступительных экзаменах и к огромному своему изумлению заметила, что абитуриентов с наиболее выдающимися актёрскими способностями комиссия забраковала, зачислив в школу-студию вовсе не лучших. По наивности, при личном общении с Вениамином Захаровичем, а он часто приглашал её вместе пообедать в театральной столовой, она спросила у него о столь странном отборе поступающих абитуриентов в школу-студию. На что Вениамин Захарович со вздохом сказал: "А что мы можем поделать, существует установка Центрального комитета партии на “пролетарского героя”, мы должны подбирать не талантливых и интеллигентных ребят, а тех, кто по своим физическим данным более всего подходит на роль героя колхозника или рабочего". Дело довели даже до того, что на одном из заседаний художественного совета театра Массальский с ужасом констатировал, что со сцены исчезает фрачный актёр. Новоиспечённые артисты попросту не умели носить фрак, а это делало невозможным постановки спектаклей по пьесам Шоу, Вильямса и многих другие. Но установка ЦК строго выполнялась, даже вопреки пожеланиям корифеев театра.
Всё у Лилечки в школе-студии складывалось самым наилучшим образом, но не обошлось, конечно, и без курьёза. Как-то, после окончания лекций она, в окружении студентов, которые выглядели по сравнению со своим преподавателем солидными дядями и тётями, в раздевалке продолжали обсуждение заинтересовавшей их темы, как вдруг, раздался до боли всем знакомый голос Народной артистки СССР, Аллы Константиновны Тарасовой. Которая, немного похохатывая, сказала, поворачиваясь в сторону Лилечки: "Какие цыплята преподают у нас в школе-студии". Но нарвалась на неожиданный ответный удар, Лилечка парировала: "Лучше, быть цыплёнком, чем старой курицей". С Тарасовой случилась истерика, студенты только фыркнули от смеха, но авторитет Лилечки стал ещё более весомым. По прошествии нескольких дней к себе в кабинет её вызвал Радомысленский и с возмущением стал выговаривать: "Как Вы могла так поступить с Народной артисткой СССР, великой актрисой, назвать её старой курицей, это не слыханно, я никак не ожидал этого от Вас, такого воспитанного и интеллигентного человека". На что Лилечка рассмеявшись, ответила: “Я совсем не имела в виду Аллу Константиновну, и она зря приняла это на свой счёт. Я просто сказала, что лучше быть маленьким цыплёнком, чем старой курицей, имея в виду только себя, и если Алла Константиновна решила, что это относится именно к ней, то я в этом не виновата. А вот называть меня, начинающего педагога, в присутствии студентов “маленьким цыплёнком”, в то время, когда они по возрасту совсем не отличаются от меня, было совсем даже не этично и не педагогично. Мне с таким трудом удаётся держать дистанцию со студентами – ровесниками” пожаловалась ректору Лилечка. Как ни странно, но Радомысленский принял во внимание приведённые аргументы, и последствий эта история не имела. А вскоре, по прошествии некоторого времени, Вениамин Захарович даже предложил ей защитить докторскую диссертацию. Лилечка несколько опешила от столь неожиданной для неё перспективы. Она рассматривала свою преподавательскую деятельность всё же не как основную, так как главным для неё оставались её концерты. Но в то же время, этой защитой она смогла бы реализовать давнишнюю мечту своего папы, которая так и не удалась с его старшим сыном.
Она согласилась, и через некоторое время довольно легко ей удалось защитить кандидатский минимум, радости Наума Зиновьевича не было границ. Но у самой Лилечки вся процедура защиты не вызвала никакого энтузиазма, для неё всё же главным призванием оставалась скрипка, а не теоретические изыскания в области "музыки в театре", так называлась тема диссертации. Да и на афише не напишешь, кандидат искусствоведческих наук, не звучит, а вот звание Заслуженный или Народный артист, это "звучит гордо", это грело Лилечкину душу. Как раз в это же время, в связи с юбилеем МХАТа, его семидесятилетием, сама дирекция театра предложила вставить её имя в списки кандидатов на присвоение высокого звания Заслуженного артиста РСФСР. После непродолжительного домашнего совещания с папой, Наум Зиновьевич выслушав доводы дочери и вынужден был признать её полную правоту. Лилечка всегда советовалась с отцом, она называла его своим мозговым центром. Если по жизни складывалась какая-либо сложная ситуация, которая требовала оперативного решения, а она моталась по спектаклям и концертам, и ей просто физически было невозможно проанализировать ход дальнейших действий. Она звонила папе, обрисовывала суть дела, и давала установку на решение той или иной проблемы. Папа, сидя дома в кресле, всё обмозговывал, а когда вечером дочка приходила домой, высказывал свои соображения. Проблема тут же обсуждалась на домашнем совещании, и совместно принималось оптимальное решение, всё было поставлено на строго научной основе. Очень многие обжигались, когда предполагали в своих действиях против Лилечки, что перед ними маленькая, хрупкая женщина, с которой легко справиться. Они зачастую просто не могли отказаться от сложившегося стереотипа женщины, как о существе, не очень далёком в умственном плане, и жестоко просчитывались, потому что ум у неё был как стальная бритва. И что характерно, что промежуток между обсуждением и осуществлением принятых на домашнем совещании решений было минимальным. Действовала она быстро и решительно, что очень сильно отличало её от большинства женщин, хотя при этом она не упускала возможности воспользоваться и своим неотразимым женским обаянием. Существовало мнение, что красивая женщина должна действовать стереотипно, то есть, строить свою карьеру на постели и интригах. Лилечка же действовала как истинный мужчина, считая, что всего надо добиваться своим каторжным трудом и талантом. В качестве примера можно взять поведение начальник отдела кадров театра, Виктор Иванович Устименко, кстати, сыгравшего самую роковую роль в судьбе многих талантливых людей, так как много на его совести загубленных душ. Так вот, Устименко, после того как Лилечка принесла ему одну за другой письменные поддержки, на предмет присвоения ей почётного звания Заслуженного артиста РСФСР, язвительно спросил; “И как Вам это удаётся”. Причём поддержки были от таких гигантов нашего искусства как, Дмитрий Борисович Кабалевский, Арам Ильич Хачатурян, Тихон Николаевич Хренников, Никита Владимирович Богословский и многих других. Устименко даже помыслить не мог, что можно заслужить уважение своим талантом, трудом и преданностью. А переспать со всеми, как стереотипно думал кадровик, было просто нереально. Лилечка ему на это просто ответила: "Я умею хорошо играть на скрипке, вот за это наши корифеи музыкального искусства и дают мне свои поддержки". Но такой ответ совсем не устраивал Устименко, он не мог смириться с тем, что женщина, еврейка, сможет пройти прокрустово ложе артистической карьеры, не замарав своего имени. Это не укладывалось в правила вербовки всех, кто мог получить от власти хоть какое-то поощрение. За награды при советской власти нужно было обязательно выслужиться в органах, или переспать с власть имеющим начальником. И он начал грязную компанию против Лилечки, а кадры в нашей стране решали, к сожалению всё. Он натравил на Лилечку всех своих стукачей в оркестре, которые с его подачи раскручивали вокруг неё всякого рода сплетни и интриги. Вот здесь и сыграл свою непристойную роль Юрий Леонидов, который был в то время председателем месткома театра. Сценарий разыгрывался бесхитростный. Вахтёры заседающие в месткоме, конечно же, не без науськивания Леонидова и кадровика, выступая на обсуждении кандидатуры Лилечки на присвоение ей почётного звания заявляли, что, конечно, может Хренников, Хачатурян, Кабалевский и знают о заслугах Лилечки, но вот он, простой советский вахтёр о них ничего не слышал. А поэтому и ни о каком звании для Бруштейн и речи быть не может. Всем был ясен абсурд происходившего, но Леонидов и начальник отдела кадров всячески использовали ситуацию что бы навредить ей. Всё это продолжалось довольно много лет, до одного случая. Однажды, Лилечка возмущённо рассказала мне, что во время своего последнего посещения отдела кадров театра, она увидела на столе пресловутого начальника отдела кадров, под стеклом, огромный парадный портрет Сталина, во всём облачении генералиссимуса, хотя времена были уже совсем не сталинские, но тем ни менее, кадровик оставался верен своему идолу. Тогда мне пришла простая идея, чтобы Лилечка рассказала кадровику о том, как она играла Сталину и даже сидела у него на коленях. Но посоветовать это одно, а осуществить такой рискованный план было совсем другое дело. Лилечка много лет об этой истории никому не рассказывала, даже самым близким, так как политические пристрастия всё время менялись, и вполне можно было попасть впросак. Но всё же она решилась. И вот однажды, придя по какому-то не значительному поводу в отдел кадров, она разыграла блестящую мизансцену. Увидев невзначай на столе начальника портрет Сталина, она остановилась, обошла стол, кадровик напрягся как струна, и восхищённо сказала: "Да, великолепный портрет, а Вы знаете, ведь я знала товарища Сталина, когда играла в Кремле на правительственном концерте ещё совсем малюткой, он тогда взял меня на руки, и мы с ним дуэтом пели "Сулико". Конечно, он был моложе, чем на этом портрете, но всё равно, великолепный портрет". С Устименко произошло нечто странное, он неожиданно вскочил со стула, на котором сидел, вытянулся в струнку, руки по швам, и деревянным голосом отчеканил: "Что же Вы мне раньше этого не рассказали". Приложился к ручке, и так ласково распрощался, что у Лилечки просто мурашки по спине побежали. И, несмотря на то, что она блестяще разыграла эту мизансцену, всё было настолько противно её натуре, что просто рвало. Но положение в театре создалось столь безвыходным, приспешники кадровика и его стукачи просто обложили Лилечку и её друзей. Надо было разрубать этот гордиев узел, и узел был разрублен. Эффект мизансцены превзошёл все ожидания. Через несколько дней все приспешники кадровика, которые осуществляли травлю, подали заявление об увольнении по собственному желанию, и ни пикнув ушли из театра. Дисциплинированность потрясла даже нас, людей вроде как заинтересованных в их уходе. А ещё через несколько дней повстречавшийся как-то в коридоре директор театра Ушаков остановил Лилечку и спросил: "Ты что сделала с Устименко, он тебя стал везде превозносить до небес". Все отлично знали, как он относился к Лилечке, и эта переоценка взглядов с его стороны выглядела ошеломляющей. Но Лилечка как всегда невозмутимо заявила, что ничего не делала, просто человек осознал свою неправоту. Конечно, директор ни одному её слову не поверил. Он прекрасно помнил ещё недавно происшедшую историю, когда перед поездкой в Югославию Лилечка и кадровик кричали друг на друга в его кабинете. А произошло вот что. Перед поездкой в Югославию в отдел кадров кто-то стукнул, что у Лилечки есть вызов на постоянное место жительство в Израиль. Это был тогда самый излюбленный способ опорочить человека еврейской национальности, что бы не выпустить его за границу. Лилечку вызвал директор в свой кабинет, где уже с подленькой улыбкой сидел Устименко и спросил, есть ли у неё вызов. Лилечка естественно заявила, что она в глаза свои никогда никакого вызова не видела и не получала, но кадровик настаивал на своём. Вот тогда то Лилечка взорвалась и, поднявшись со стула, крикнула ему, что это его ждут в Канаде. Когда же ошалевший от такой наглости кадровик, спросил: “а почему в Канаде?” Лилечка невозмутимо заявила, что в Канаде большая украинская диаспора, а у кадровика была украинская фамилия, и они его там ждут, не дождутся. Что сделалось с кадровиком описать было невозможно, он пыхтел, кричал что он по паспорту русский, что никто его и нигде не ждёт, но поле боя осталось за Лилечкой. Ушаков только попросил её написать на бумаге текст, который он ей продиктует, о том, что она никуда из страны уезжать на постоянное место жительство не собирается и никогда этого не сделает. В общем, обычная наша идеологическая чушь, но перенервничали все основательно. Кадровик ничего не смог доказать, все его заявления были голословны и рассчитаны на слабонервных, но не такова оказалась Лилечка, и она поехала в эту злополучную Югославию. Но та метаморфоза, что произошла с кадровиком теперь, когда он после всех этих грязных историй, везде стал внезапно превозносить Бруштейн, потрясла всех и, конечно же, в первую очередь директора театра.
Ещё в начале её деятельности в театре, тогдашний инспектор оркестра, трубач Михаил Абрамович Шлепаков, который сыграл огромную роль в успешном зачислении её во МХАТ, и который давал очень дельные советы только что поступившей скрипачке. В то время она ещё очень плохо ориентировалась во внутри театральных хитросплетениях. Так вот, первое, что порекомендовал Шлепаков Лилечке, так это никогда не отказываться играть внутри театральные панихиды, он говорил: «на панихидах все очень внимательно слушают игру музыканта, и это верный путь, для того, что бы заметили Вашу великолепную игру”. И действительно, на панихидах, как правило, собирался весь "бомонд" и проникновенная игра новой скрипачки не оставляла равнодушных. Её всё чаще и чаще просто назначают на ответственные панихиды, и вскоре уже никто себе представить не мог панихиду без Лилечкиной "Аве Марии" Шуберта или "Вокализа" Рахманинова. А надо заметить, что когда в начале семидесятых годов стало уходить последнее поколение великих мхатовцев, будь то Кедров, Борис Ливанов, Алла Тарасова, Раевский, то панихиды шли на самом высоком правительственном уровне. И, конечно же, в присутствии и при участии ведущих мастеров советской музыкальной элиты, в них принимали участие и Козловский, и Рихтер, и Ростропович, артисты оркестра и солисты Большого театра, многие другие мастера. Вот на этом великолепном фоне на равных выступала и наша Лилечка. С Иваном Семёновичем Козловским у неё сложились особые дружеские отношения ещё с юбилея МХАТа. Голос Ивана Семёновича и Лилечкиной скрипки слились в чудесном ансамбле, который встретил горячий восторг у собравшейся публики. Перед выступлением Иван Семёнович очень тщательно репетировал с Лилечкой у себя дома, в котором всегда было море цветов и фруктов, а так же радушный, хлебосольный приём хозяина. После бесчисленных повторов того или иного музыкального отрывка будущего выступления, с тщательной репетицией поклонов и вставания Ивана Семёновича перед Лилечкой на одно колено в благодарственном порыве, был обязательный обед и задушевные беседы. Козловский был неординарной личностью, много ходило слухов о его якобы взбалмошном характере, но он был просто профессионалом до мозга костей, и терпеть не мог халтуру и распущенность в профессии, был требователен как к себе, так и к партнёрам. Я сам присутствовал при характерной сценке, происшедшей за кулисами в большом зале ЦДРИ. Лилечка перед очередным выступлением с Иваном Семёновичем драила свой квартет, которому предстояло сопровождать незабываемое исполнение Козловским романса “Я встретил Вас”. Она отшлифовывала слаженность и чистоту звука квартета до высшей кондиции, а в конце репетиции только властно сказала: "И все на меня, всё внимание на меня", как вдруг в открытой двери показался Козловский с восклицанием: "Молодец". Выступление прошло блестяще, и Иван Семёнович особенно подчёркнуто уважительно благодарил партнёров музыкантов на сцене. А вот ещё один эпизод. Однажды, во дворе Дома композиторов, Козловский встретил Лилечку в моём сопровождении. Было это жарким летом, но у Ивана Семёновича, как у великого профессионала горло было закрыто тёплым шарфом. Он нежно обнял Лилечку, и задержался в таком положении, только на ушко спросил у неё, глазами указывая на меня: “кто это?” На Лилечкину реплику, что это муж, заявил: "Ничего, пусть поревнует", и ещё крепче прижал её к своей груди. В Большом театре Козловский сделал много добра. Будучи любимцем Сталина, он, идя к Сталину на приём, брал огромные списки артистов нуждающихся в квартирах и подписывал их у всемогущего генералиссимуса. Благодаря чему многие получали столь вожделенные в те времена квартиры. Ну и конечно его за это как всегда подло отблагодарили. Когда развенчали "культ Сталина", то в первую очередь, сочли нужным отправить на пенсию Великого Козловского. Это вообще болезнь Большого театра, артистов, ставших легендой театра, составлявших его славу в расцвете своих сил, при первой же возможности отправлять на пенсию, будь то Козловский, Плисецкая, Васильев, Максимова и многих других. Очень любопытной была история, очень точно характеризующая отношения в те времена между тираном и артистом. Во время одного из правительственных концертов, который проходил в Большом театре, после выступления Ивана Семёновича публика неистовствовала, требовала, что бы он ещё спел. С мест кричали, называя полюбившиеся арии и романсы, но вдруг, как по мановению волшебной палочки зал стих. Из-за портьеры директорской ложи появился до боли знакомый профиль Сталина, который с характерным кавказским акцентом сказал: "Сей час Иван Семёнович споёт то, что он захочет, а захочет он спеть арию Ленского". Вот так!
В начале семидесятых годов, Наум Зиновьевич прочёл запрещенный у нас тогда "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына. Книга так потрясла его, что по прочтении, он совершенно по-другому стал смотреть на трагедию, которая случилась с карьерой его собственной любимой дочери. Он даже высказал пожелание, чтобы она занялась диссидентской, правозащитной деятельностью. Но Лилечка ему резонно заметила, что для того, что бы с ней расправиться, при её габаритах и здоровье, КГБ достаточно одного удара, а пользы от этого никому не будет. "Я им отомщу иначе", заявила мудрая дочка - "Я получу всё, чего так яростно пытаются меня лишить, и буду у них как кость в горле". С её доводами папа не мог не согласиться. Он только попросил Лилечку взять поддержку на звание у Ростроповича. Она резонно сказала, что Ростропович сейчас в опале, и пользы от его поддержки не будет никакой, если только не навредит. Это были те времена, когда на даче у Мстислава Леопольдовича жил и писал Солженицын. Но папа настаивал на своём, ему по принципиальным соображениям важна была поддержка всемирно знаменитого виолончелиста и правозащитника именно в этот момент. Раз папа настаивал, то Лилечка пошла в консерваторию в класс Ростроповича, тот как всегда был окружён многочисленными учениками и поклонниками вперемешку с кгбэшниками, но Лилечку он встретил очень радушно. Ещё за долго до этого, во время гастролей маэстро в Клайпеде, они столкнулись на одном из летних концертов на открытом воздухе. Ростропович, чуть ли не с листа, играл труднейший концерт Мийо. Ноты у него во время исполнения слетели от порыва ветра, но Слава невозмутимо чертыхаясь, продолжал играть что-то своё в стиле Мийо. Скрипачи подобрали разлетевшиеся ноты, после чего они все вместе, как ни в чём не бывало, оркестр и солист закончили концерт бравурным финалом. Дирижировал оркестром легендарный Геннадий Рождественский, который теперь руководил Большим симфоническим оркестром радио, тем самым оркестром, в который, в результате министерских интриг, по окончании консерватории не приняли Лилечку. Ростропович, завидев её в первом ряду зрителей, после концерта подошёл к ней и заговорщицки сказал: "Хочешь, я поговорю с Геной, и тебя возьмут в БСО, он мне не откажет". Лилечка поблагодарила, но отказалась, сказав, что будет пробиваться сама, но как солист. "Быть солистом у нас в стране очень трудно, но я желаю тебе всяческих успехов", сказал Мстислав Леопольдович, и они очень по дружески расстались. И вот теперь, в консерваторском классе, Ростропович радушно встретил Лилечку и сразу поинтересовался: "Чем могу помочь?" Лилечка рассказала, что её выдвигают на почётное звание, и она была бы счастлива, получить от него поддержку. Ростропович не задумываясь, сказал: "Давай ручку и бумагу, я всё напишу, но только имей ввиду, что сейчас моя поддержка тебе только навредит, хотя, он задумался, лет через двадцать, когда я в эту страну въеду на белом "Мерседесе" ей цены не будет". Его слова оказались пророческими, он как в воду смотрел. Действительно, эту поддержку Лилечка достала ровно через двадцать лет, в 1993 году, при получении уже следующего звания Народной артистки России, и она сыграла свою решающую роль. А сейчас только 1973 год, и Ростропович пишет, чуть ли не на коленке, закрыв рукой бумагу, что бы кгбшники не видели содержимого письма. Он только периодически у Лилечки спрашивает: "Хорошо? Я правильно пишу?" А когда изнемогшие от любопытства и усердия службисты всё же спросили у него, что он там так усердно строчит? Ростропович пробурчал: "Квартиру человеку пробиваю, надо человеку помочь получить квартиру". Когда всё было написано, он показал Лилечке текст и спросил: "Всё правильно написал?" ну конечно было всё правильно. Лилечка была счастлива уже только оттого, что великий маэстро ни на минутку не усомнился, что бы дать ей такую блестящую характеристику. Вот она:
«Директору Моск. Худ, театра К.А.Ушакову.
Знаю Леонарду Бруштейн много лет по её выступлениям сначала, как студентки, а затем и, как артистки. Обладая исключительным по красоте и наполненности звуком, блестящей техникой и незаурядным артистизмом
Л. Бруштейн, как я думаю, является прямо украшением музыкальной части Вашего театра. Всяческое поощрение этой замечательной артистки, безусловно, окрылит её и поможет дальнейшему творческому росту.
Мстислав Ростропович 1973 год.»
Если бы Константин Алексеевич Ушаков, директор МХАТа, знал о существовании этого письма, да ещё адресованного лично ему, его бы хватила кондрашка. Иметь какие-либо дела с таким диссидентом, каким тогда считался Ростропович, это был конец карьеры чиновника, и не помогло бы ему даже и то, что он являлся мужем сестры жены Гришина, это что-то вроде шурина члена политбюро. Но он так и не узнал о его существовании, а поэтому и жил относительно спокойно, если жизнь директора такого театра вообще можно было назвать спокойной. МХАТ был супер идеологической организацией, да ещё и с националистическим душком. Считалось, что если это русский театр, то и артисты, играющие русскую и советскую классику должны носить русские фамилии, во всяком случае, те, которые заявлены на афишах прославленного театра, да, душка юдофобии театр не был лишён. В школе-студии Лилечка познакомилась со многими очень интересными личностями, в том числе и с племянником Качалова Шверубовичем. Дело в том, что Качалов, это псевдоним, который Василий Иванович был вынужден взять по настоянию самого Станиславского, а его настоящая фамилия Шверубович. Его племянник преподавал в Школе-студии и был очень интеллигентным человеком. Он прошёл сначала гражданскую войну, между прочим, в качестве офицера белой армии, отсидев затем положенный срок в советском лагере и только после заступничества дяди, вышел из него целым и невредимым. Затем был немецкий плен. Побег из немецкого лагеря. По всей видимости, опыт пребывания в наших лагерях помог ему выжить и сбежать из немецкого. Его феноменальные лингвистические способности, позволяли ему говорить на диалектах тех народов, по территории, проживания которых он спасался бегством. Причём его произношение было столь идеальным, что везде его принимали за своего. Даже тогда, когда немцы, шедшие с собаками по его следу, ворвались в дом одного поляка. Вбежавший в него за мгновение до этого Шверубович, на чистом польском языке объяснился с хозяином, и тот спрятал его за распахнутой немцами входной дверью. Поляки его не выдали, а собаки из-за дождя не учуяли беглеца, так ему чудом удалось спастись. А поменять фамилию, дяде, было предложено в связи с национально-идеологической направленностью театра. Как гласит легенда, когда Станиславский поставил условием пребывания его во МХАТе смену фамилии, Шверубович посмотрел за окно, где от порывов ветра качались деревья, и сказал: “Качалов”, так появилась эта столь прославленная в будущем актёрская фамилия. Станицын, ведь это тоже не Станицын, а немец Фон Генке. В начале войны, из-за этого, речь даже шла о его депортации, как человека принадлежавшего к не благонадёжной нации. Только заступничество театра и неравнодушие самого Сталина к искусству этого мастера спасли его от лагеря. Великая Андровская, так же имела неблагозвучную фамилию Шульц и была наполовину немкой, а наполовину француженкой. Видимо именно французские корни придавали этой потрясающей актрисе то неповторимое обаяние и искромётность её фантастического темперамента. Но неподходящее происхождение всё же очень затрудняло ей борьбу за место под солнцем в театре. Особенно затруднительным было её соперничество за роли с чисто русской актрисой, каковой была Алла Тарасова, которая, в довершении ко всему, вышла замуж за высокопоставленного генерала, бывшего начальником московского военного округа. Хотя, надо признаться, что и эта романтическая история, стоит внимания. Познакомились, Алла Константиновна и её будущий муж, на фронте, во время гастролей одной из концертных бригад театра. Вскоре поженились, генерал просто обожал свою великую жену-актрису, почти на каждом спектакле его видели с огромным букетом цветов в первом ряду. Так продолжалось многие десятилетия, а когда Алла Константиновна умерла, то через небольшой промежуток времени умер и обожавший её муж. Так что, как видите, ничто человеческое не чуждо и генералам.
Как-то, на одном из спектаклей, разговаривавший с Лилечкой во время перерыва актёр Зяма Тобольцев, вы замечаете намёк в звучании фамилии? Так вот, этот актёр спросил у Лилечки, не боится ли она с ним общаться? На недоуменный её взгляд он продолжил, дело в том, что он сидел в лагере. Причём сидел по совершенно абсурдному делу. Кто-то из соседей настучал, что его племянник-школьник состоит в антисоветской террористической организации. Этого оказалось достаточным, что бы племянника расстрелять, а дяде присудить длительный срок заключения. И всё это только для того, чтобы сосед, который настучал, имел возможность занять освободившуюся в коммунальной квартире комнату. Тобольцеву ещё повезло, он после своего заключения был всё же принят в театр, но с непременным условием, что поменяет фамилию Цильман на более благозвучную. Так он стал актёром МХАТа Тобольцевым, фамилия, которая всегда ему напоминала о его недавнем горьком прошлом.
С приходом в 1972 году в театр главным режиссёром Олега Ефремова, атмосфера в театре резко изменилась. За Олегом пришли его собственные легионеры из театра "Современник". Все они были хорошими актёрами, многие уже прославились по ролям в кино. В общем, это было новое, не совсем мхатовское племя. Мастерство и слава коренных мхатовцев состоялась исключительно на театральных подмостках. И хотя многие из них тоже снимались в кино, что впрочем, не очень поощрялось в старом театре, но не это было главным в их карьере. Когда Олега, только пришедшего во МХАТ, спрашивали: “что он будет делать с доставшимся ему наследием "стариков?" Он отвечал коротко и цинично: "Сами вымрут". Так оно и произошло, создали специально для остававшихся в живых "стариков" спектакль "Соло для часов с боем", что-то вроде резервации, в котором играл весь цвет старой мхатовской сцены. Грибов, Андровская, Станицын, Яншин, они на сцене играли собственную смерть, играли бесподобно. Именно в этом спектакле, Андровская, под Лилечкину скрипку, танцевала свой знаменитый "Чардаш", после которого, по сцене умирала. Так они и в жизни по очереди из неё уходили, оставив, в конце концов, спектакль без персонажей. Последним ушёл Алексей Николаевич Грибов. На гастролях в Ленинграде, в своём последнем спектакле, а это были знаменитые чеховские "Три сестры", где он играл роль Чебутыкина. Он вдруг стал говорить очень невнятно, что ему было совершенно не свойственно, как будто был пьян, так многие и восприняли это, а у него уже был обширный инсульт, но он, не показывая вида, продолжал доигрывать свою последнюю в жизни роль. Это были Великие артисты !















Артисты МХАТ в Вене

16. ЗАРУБЕЖНЫЕ ГАСТРОЛИ.


Где-то в 1964 году у Лилечки замаячила возможность поехать по линии союза композиторов в Венгрию, на фестиваль "Золтана Кодаи". Это крупнейший международный фестиваль, в котором собираются музыканты со всего мира и совместно музицируют. Но для того, что бы поехать в служебную командировку, требовалось в начале съездить в туристическую поездку. Это своего рода тест на благонадёжное поведение, если в туристической поездке ты себя будешь хорошо вести, то тебя могут допустить и до более ответственной служебной командировки. И Лилечка пошла в ВТО с просьбой, дать ей какую-нибудь туристическую путёвку в любую страну. И ей выдали то, что осталось, так называемую горящую путёвку и тоже в Венгрию. Делегация была составлена довольно оригинально, в неё входили жители Якутии, которые ходили по Будапешту парами, взявшись за руки, а так же затесавшиеся в их среду несколько европейцев. Актёрская пара из театра "Маяковского" и примкнувшая к ним Лилечка, которые в якутской компании смотрелись белыми воронами. Поселили делегацию в великолепной гостинице в центре Будапешта. Однажды, после многочисленных официальных мероприятий, всех повели в ресторан, расположенный на первом этаже гостиницы. Очень солидный ресторан, и как предупредили Лилечку, с цыганским оркестром и настоящим ресторанным скрипачом. Лилечку распирало любопытство, она вообще всегда была не равнодушна к цыганскому искусству, а здесь ещё должен был играть её коллега, и она просто сгорала от нетерпения услышать цыганский оркестр во главе со скрипачом. Когда все расселись по своим столикам, оркестр заиграл, солирующий скрипач, играя, стал прохаживаться между столиками. И вдруг он направился к столику, за которым сидела Лилечка. Цыган, закатив глаза и положив головку скрипки прямо Лилечке на плечо, стал страстно играть. Но глазами недвусмысленно приглашая её пройти вместе с ним на сцену. По всей видимо кто-то проговорился, что в зале присутствует советская скрипачка, и цыган решил таким необычным образом бросить вызов своему коллеге, приглашая её тоже сыграть. Но Лилечка обладала не тем характером, чтобы не принять брошенный ей вызов, а, тем более что скрипач действительно хорошо играл, он прекрасно знал себе цену. Лилечка поднялась со своего места и пошла вместе с играющим скрипачом в центр зала к эстраде. Сама же в этот момент, судорожно думая, что ей делать в столь необычной ситуации. Скрипач перестал играть и передал с поклоном свою скрипку Лилечке. На чужой скрипке, впервые приехав за границу, при огромном стечении народа, да ещё в ресторане. Это для академического музыканта экстраординарная ситуация. Зал замер, оркестранты впились в неё взглядом, особенно чембалист, от которого зависело, как удачно подхватят остальные музыканты нового солиста. Все ждали, что же заиграет эта изящная женщина. А Лилечка оттягивая время, подстроила скрипку, протёрла платком подбородник, натянула смычок, всё это она делала, чтобы хоть как-то ознакомиться с чужим инструментом. И какое счастье, что в репертуаре у неё был такой конёк, как "Цыганские напевы" Пабло Сарасате. Она начала с самой щемящей, подлинно цыганской темы из этого произведения. Оркестранты сразу же подхватили её и играли, самозабвенно вторя изумительно запевшей в Лилечкиных руках скрипки цыгана. Затем Лилечка топнула ножкой, давая первую долю, как она делала это в своём далёком детстве, аккомпанируя сама себе “Гопака” Мусоргского, и заиграла вихревую цыганскую пляску. Оркестр слился с виртуозной игрой солистки, и закончили они танец в бешеном темпе неукротимой цыганской пляски. Зал взорвался от рукоплесканий и восторженных возгласов. Победа была за Лилечкой. Цыган галантно проводил её до места за столиком, поцеловал ей руку и, сложив скрипку, удалился, в этот вечер он уже играть не стал, тем самым, признав безоговорочную победу этой маленькой, изящной, и столь блестящей скрипачки. Дирекция ресторана прислала от заведения на стол к Лилечке шикарный ужин. Оркестранты скинулись и преподнесли незнакомой скрипачке какое-то сногсшибательное французское вино. А глава советской делегации подошёл к ней и сказал: "Ну, ты молодец, так поддержала престиж нашей страны, я напишу на тебя блестящую характеристику". Но в тот момент Лилечка меньше всего думала о престиже страны, она была бойцом по характеру и не могла поступить иначе. А характеристику кгбэшник, по-видимому, написал очень хорошую, во всяком случае, проблем с выездом за границу у неё после этой истории ещё долго не возникало. А в тот вечер у Лилечки состоялась ещё одна премьера. Какой то венгр пригласил её на танец, и ей впервые в жизни пришлось танцевать Чардаш. Но и здесь она не растерялась, в точности повторяя движения своего партнёра, так, что создавалось полное впечатление, будто она всю жизнь только и делала, что танцевала венгерский Чардаш. На следующий день вся гостиница с почтением раскланивалась с ней, она стала местной знаменитостью, а один мадьяр даже предложил ей руку и сердце, но этот вызов Лилечка отвергла. Хорошенького понемножку.
Затем состоялась давно запланированная поездка в Венгрию на фестиваль Золтана Кодаи, на котором, помимо всего прочего, Лилечке предстояло играть с композитором Славой Агафонниковым сонату Алексея Николаева. Сама поездка началась с неприятного инцидента на границе. Таможенник, который проверял документы и багаж, потребовал от Лилечки специальное разрешение министерства культуры на вывоз за границу её скрипки. Лилечка выезжала за границу с инструментом впервые и такой справкой не запаслась. Вся делегация притихла, но выручил находчивый руководитель делегации, который заявил таможеннику: “Да какое разрешение требуется на эту скрипку? Посмотрите, какая она старая, вся в царапинах. Вот если бы это была новая, свежелакированная, только что с фабрики скрипка, вот тогда нужна была бы справка, а для этого старья ничего не требуется”. И что самое удивительное, это то, что он убедил таможенника. И Лилечку, с её любимой скрипочкой, выпустили за рубежи нашей необъятной родины.
В Будапеште, очень строгий профессор института искусств, прослушав её игру, пришёл в полный восторг от мастерства советской скрипачки, и поручил ей руководить струнным квартетом, в состав которого входили западный немец, швед и американец. А Лилечке предстояло исполнять парию первой скрипки и руководителя ансамбля. За очень короткий срок этому международному квартету предстояло сыграться и выучить довольно сложную программу, которую они в дальнейшем с успехом исполняли на концертах фестиваля, а также сделали блестящую запись на радио. Помимо всего прочего, Лилечке поручили ещё выучить несколько произведений для скрипки соло современных венгерских композиторов. Она записала все это на радио, за что ей в конверте заплатили неучтённые нашим посольством деньги. Благодаря неожиданному гонорару, ей удалось в этой поездке очень прилично одеться и привезти шикарные подарки папе. Мама к этому времени, к сожалению уже умерла. На проводившихся диспутах Лилечка тоже отличилась. Когда очередь защищать преимущества нашего строя дошла до неё, она просто сказала: "Я уверена, что наш строй лучший. Вы уверены, что ваш строй лучше. И сколько бы мы друг друга не убеждали в своей правоте, каждый останется при своём мнении, так что давайте лучше просто играть на своих музыкальных инструментах". Иностранные участники диспута остались в полном восторге от такого заявления, но у нашего начальства чувство юмора было не столь развито, и оно не очень одобрительно отнеслось к столь неординарному выступлению. В этой же поездке Лилечке пришлось забраться на самую высокую мечеть в Европе. Но вскарабкаться туда это было одно, а вот спуститься с неё по скользящим каменным ступенькам узкой винтовой лестницы, вот это была проблема. Лилечка, пока спускалась вниз, всё время ругала себя за столь опрометчивый энтузиазм. Но, в общем, это была очень успешная в творческом и человеческом плане поездка. Причём, инициатором того, чтобы в ней приняла участие Лилечка, был Дмитрий Борисович Кабалевский, который, остался очень доволен результатами её выступлений. А строгий профессор будапештского института искусств был столь очарован Лилечкиной игрой, что пригласил её в Венгрию преподавать. Причём сделал это не только на словах, но и атаковал запросами наше министерство культуры, на которые оно отвечало ему всякую чушь, вроде: “Бруштейн больна” или “Бруштейн занята другими делами”, а когда Лилечка пришла в министерство за разъяснениями сама, то ей цинично ответили, что у министерства на этот счёт свои планы. Вот и всё. Следующая поездка за рубеж была тоже в Венгрию, но на этот раз с концертной бригадой артистов МХАТа по воинским частям, расквартированным в стране Содружества. Не обошлось и здесь без приключений. А дело всё в том, что состав концертной бригады определяло главное политическое управление армии, оно и запросило включить персонально Бруштейн в состав этой концертной бригады. Возникает вопрос, а почему же такая идеологизированная организация заинтересовалась именно Бруштейн. Дело всё в том, что за несколько месяцев до того как стала формироваться концертная бригада театра, Лилечка принимала участие в авторском концерте Дмитрия Борисовича Кабалевского в Центральном доме Советской армии для высшего командования политического управления армии. Концерт состоял из двух отделений, в первом отделении выступал Кабалевский, а во втором был Тихон Николаевич Хренников. Оба композитора приехали на концерт вместе, с какого то очень ответственного мероприятия и поэтому Тихон Николаевич всё первое отделение просидел в зале в первом ряду. Здесь он впервые услышал новую скрипачку Кабалевского, её игра привела его в полный восторг, он неистово отбивал ладоши и не скрывал своих эмоций. После концерта состоялся, как и полагалось в таких случаях, обильный банкет, на котором Лилечка и Хренников познакомились уже лично, а заодно состоялось её знакомство и с начальником Политического управления армии. Он так же не остался равнодушным к игре Лилечки, тем более что это мнение совпало с мнением таких авторитетов в области музыкального искусства, какими были Кабалевский и Хренников. А знакомство с Тихоном Николаевичем положило начало их многолетней симпатии и взаимному уважению, которое продолжалось на протяжении многих десятилетий. Ещё десятки, а то и сотни раз будет играть Лилечка перед Хренниковым, и всегда его будут пленять её кантилена и блестящая техника, подкреплённая незаурядным артистизмом. В музыке самого Тихона Николаевич заложен глубочайший лиризм, который ложился на сердце Лилечки, она всегда с большим воодушевлением играла его концерты для скрипки с оркестром. Особенно удачно в её исполнении прозвучал его первый концерт. Однажды, приближённая к семейству Хренникова музыковед Раиса Глезер сказала после её филармонического выступления, что Лилечкина интерпретация полностью реабилитировала музыку этого концерт, который мало кому из исполнителей удавался. Но вернёмся собственно к новой поездке в Венгрию. В театре была составлена концертная бригада, куда вошла и Лилечка. Как вдруг разразился скандал, за несколько недель до отъезда, она узнаёт, что из списков отъезжающих артистов её исключили, заменив другим. На высказанное недоумение, руководитель бригады, тогдашняя председатель месткома театра Галина Ивановна Калиновская заявила, что её исключили из списков только потому, что она уже была в Венгрии, а другие артисты там ещё не были. На что Лилечка резонно заметила, что это не туристическая поездка, а рабочая, да и включили её в бригаду по персональному запросу политического управления армии. А надо заметить, что сила и влияние Калиновской в театре заключались в том, что она была племянницей Тарасовой. Но Лилечка уже разбиралась в невидимых нитях театральной интриги и знала, что на любую силу есть другая, соперничающая с ней сила. И такое противостояние Тарасовой в театре было. Это парторг Ангелина Осиповна Степанова, постоянный соперник Аллы Константиновны, как по сцене, так и в жизни. В спектакле "Мария Стюарт", две великие актрисы соперничали, играя, одна королеву Елизавету - Степанова, а другая шотландскую королеву Марию Стюарт – Тарасова. И если в жизни Тарасова вышла замуж за высокопоставленного генерала, то Степанова за не менее влиятельного в стране человека писателя Фадеева, который по рангу стоял, пожалуй, повыше генерала. Так вот, по канонам театральной интриги Лилечка и пошла к Степановой, которой и изложила свои вполне справедливые претензии к укомплектованию концертной бригады. Но не в справедливости позиции Лилечки было дело, а в том кто её слушал, как говорил великий пианист Нейгауз о взаимоотношениях между исполнителем и слушателями: "Не важно как ты играешь, а важно как тебя слушают". Так и в этом деле, была важна не правота и логика, а та заинтересованность, с которой её слушала Степанова. И вопрос был решён по справедливости, Лилечка поехала в Венгрию.
В 1974 году со спектаклем "Три сестры" она ездила в ГДР, где помимо спектаклей выступала с сольными программами на всякого рода приёмах и встречах артистов с жителями Германии. На пресс-конференциях, Ефремову часто задавали один и тот же вопрос: "У Вас театр драматический или музыкальный?" Олег Николаевич терпеливо объяснял непонятливым немцам, что, конечно же, его театр драматический. После чего следовал следующий вопрос: "А откуда тогда у Вас такие высококлассные музыканты, как выступавшая только что скрипачка?". Ответ на этот вопрос всегда оставался открытым. Почти на всех её выступлениях присутствовал Алексей Николаевич Грибов, которого возили на такие встречи как "свадебного генерала". Во-первых, он был осколком старого МХАТа, а во-вторых, Героем социалистического труда, а может быть и наоборот. Так вот, после каждого выступления Лилечки, Грибов рукоплескал, демонстративно подняв руки над головой. Он всегда был горячим поклонником её игры, но особенно тёплыми их отношения стали после того, как Лилечка приняла участие в одном из его юбилейных творческих вечеров. Тогда он, наверное, впервые в жизни спустился под сцену театра, чтобы разыскать её в музыкальной комнате, и вручить пригласительный билет с трогательной надписью благодарности. Вот её текст: "Дорогой Лиле! Если б Вы, Лиля, знали, как я Вам благодарен за Ваше участие в моём концерте 7.12.70, Вы представить себе не можете!!! С уважением А.Грибов". Вот такая тёплая, эмоциональная надпись.
В 1975 году была поездка в Польшу и Югославию, в которой Лилечка собственно играла только концерты, так как в спектаклях, привезённых на гастроли, она не была занята. И странная порой складывалась ситуация. Так, например, на приёме в советском посольстве в Белграде, где устраивался концерт артистов театра, гвоздём программы, конечно же, было выступление Лилечки. После её игры, весь дипломатический корпус, присутствовавший на концерте, выстроился с поздравлениями не к Ефремову, как виновнику данного мероприятия, а к Лилечке. Именно её выступление оставило самое яркое впечатление в концерте. И смех, и грех, Олег хмурился, но терпел. Зато жёны наших дипломатов, стараясь добросовестно выполнить свою охранную работу, всячески уводили Лилечку от нежелательного знакомства её с дипломатами капиталистических стран, не дай бог уведут такой ценный экземпляр. В те годы уже начался исход наших музыкантов за границу. Женщины окружали её плотным кольцом и дарили дефицитные в те времена колготки. Но Лилечка хитрила. Она получила нежданно-негаданно выпавшие на её долю подарки, а когда те иссякали, покинула обескураженных сов жен, и отправилась к тем из гостей, с кем ей было наиболее интересно общаться.
Театральное начальство, стремясь хоть как-то занять совсем изнывающую от свободного времени и славы виртуоза, обязало её выходить в массовках спектаклей. Ей на голову надели красную косынку, и она появлялась на сцене с группой рабочих, в цехе горящих доменных печей, в спектакле "Сталевары". Зрелище надо сказать пре любопытнейшее, если учесть интеллигентную внешность Лилечки, которая никак не соответствовала данному эпизоду. В театре такая практика была не редкость, в гастрольных поездках даже Смоктуновский выходил в эпизодах, где не был занят. "Экономика должна быть экономной" как говорил наш ген сек, и экономили на артистах. Правда, с Лилечкой всё это закончилось довольно скоро, после того как спектакль потерпел полный провал. Публика, заполнившая зал в начале спектакля, постепенно демонстративно покидала его во время представления, и на поклонах в конце спектакля осталось только несколько протокольных рядов. Олег, выходя на сцену, почему-то, прежде всего, выискивал глазами Лилечку. Его большего всего волновало, видит ли его позор именно она? И Лилечка, заметив столь пристальное внимание главного, постаралась не попадаться ему больше на глаза. После этого эпизода её освободили от столь “почётной” роли.
В Польше Лилечке в основном приходилось посещать всякого рода культурные мероприятия. Наиболее интересным был поэтический вечер приехавшего в Варшаву Евгения Евтушенко, с матерью которого она работала в филармонии, где та была главным редактором концертного отдела. На встречу, она надела своё лучшее концертное платье и на высоченных каблуках пошла по центру Варшавы. Варшавяне знают толк в нарядах, сами большие любители хорошо и модно одеваться, так что Лилечкин костюм имела большой успех у местных модниц. Тем более, что поляки в любой точке земного шара всегда безошибочно узнавали в ней польку. И сколько бы Лилечка не настаивала на своём еврейском происхождении, поляков переубедить в этом было просто невозможно, так сильна была прабабкина шляхетская кровь. Во время торжественного шествия по Варшаве, спрашивая прохожих, как найти нужный адрес, она всё же не избежала своего “еврейского счастья”. Одна из спрашиваемых оказалась сотрудником советского посольства. Когда посольская чиновница услышала русскую речь, возмущению её не было предела. Она стала выговаривать Лилечке, что хождение по “иноземному государству” без должного сопровождения является, чуть ли не государственной изменой и грубейшим нарушением инструкции поведения советских граждан за рубежом. Но Лилечка настолько прониклась духом шляхетской вольницы, что только смерила презрительным взглядом попавшуюся ей на пути советскую чиновницу, а это могло повлечь неприятные последствия для её дальнейшей карьеры, но Бог миловал. А может быть, и нет, кто знает?
На следующий год планировалась Греция. Лилечка уже была в списках отъезжающих, но во время отпуска и болезни Ушакова, командовавший в это время времени зам. директора театра Эдельман, по наущению начальника отдела кадров заменил её другим артистом. В Греции, как я уже рассказывал, был невероятный скандал из-за ужасающей игры на скрипке грека-скрипача. Но кого это волновало, кроме самих артистов. Так однажды, во время поездки в Германию со спектаклем “Иванов”, в котором главную роль исполнял гениальный Смоктуновский, но по болезни не игравший в Берлине. И его в срочном порядке заменил в первый и последний раз, сыгравший эту роль Сергей Десницкий, актёр средних способностей, но с феноменальной памятью. Так вот, казалось бы, скандал дальше некуда, но после гастролей, другой заместитель директора театра Эрман заявил: “Ну и что, никто в Германии даже и не заметил этой замены”. Так что нашим чиновникам просто плевать было на то, что происходит на сцене, главное, чтобы советские граждане ходили по сопредельным территориям строго в сопровождении надзирающих их кгбэшников.
После Греции настал довольно длительный перерыв в зарубежных гастролях театра. И связано это было, в какой то мере со сменой репертуарной политики. Олег всё больше и больше внедрялся в святая святых классического наследия театра, ставя уже в своей постановке "Чайку", "Дядю Ваню", "Иванова". К этому же времени относится и постановка шедевра идеологической ленинианы, спектакля по пьесе Шатрова "Так победим". Спектакль, основанный на документах и свидетельствах последних дней жизни Ленина. О его сложных взаимоотношениях с лидерами партии и, особенно со Сталиным, отражённом в его политическом завещании или как его называли письме к съезду. Как это ни странно, но любивший скрипку Шатров, нашёл некоего партийного деятеля Красикова, который играл на скрипке. Ленин был, наверное, его единственным поклонником, что и было отражено в лирических сценах спектакля. В одной из них Ленин, отдыхая, вспоминает свои годы революционной борьбы, общение с Красиковым, которого он, шутя, называет “лучшим скрипачом нашей партии”. Вместе с другим партийцем Гусевым, который видимо, был лучшим певцом этой же партии, они поют любимый романс Ленина написанный, о казус, великим князем Константином, "Отворил я окно". В другой сцене Красиков играет Ленину Ноктюрн Шопена, видимо одухотворяя этой музыкой великие мысли вождя революции. Поющего революционера Гусева играл поюще-пьющий артист Владимир Трошин, который в день показа высокой правительственной комиссии напился, и, потеряв точку опоры, пытался во время пения ухватиться за висящее перед ним ничем не закреплённое окно, после чего его долго искали под грудой декораций. Спектакль готовили к 25 съезду партии, как подарок съезду, но пришедшие на предварительный просмотр старые партийцы из института марксизма-ленинизма закрыли спектакль, увидев в нём слишком вольную трактовку мыслей Ленина. Да и игра зарекомендовавшего себя комиком Калягина вызвала у них большие сомнения, хотя, по правде сказать, роль Калягину очень удалась, но стереотипы были слишком сильны, так что подарок съезду так и не получился. Уже после завершения съезда, пришедший на просмотр министр культуры Демичев, всё же разрешил спектакль и только тогда он стал своего рода новым идеологическим знаменем, которое, между прочим, очень приблизило грядущую "перестройку". Вот с этим спектаклем в 1983 году Лилечка и поехала в большую гастрольную поездку по Европе. В плане стояли ГДР, Чехословакия и Болгария. Конечно, не обошлось и без некоторой нервотрёпки. Заведующий музыкальной частью Василий Немирович-Данченко, должен был ехать в поездку вместо пианистов, игравших в спектакле "Чайка". А в результате жёсткой экономии, всё дело закончилось тем, что в "Чайке на рояле играла всё та же Лилечка, которая, между прочим, делала это блестяще. В Дрездене даже произошло небольшое недоразумение. Случилось так, что в этом городе она играла только на рояле, и немецкие рабочие сцены видели её исключительно за этим инструментом. А так как её профессия, фамилия, а заодно и имя вызывали в германоязычных странах самое глубокое уважение, то и здесь, очень интеллигентные ребята, немецкие рабочие сцены, пригласили во время перерыва “мадам Леонарду”, перекусить в буфет. За пирожными и чаем, разговорились о том, о сём, зашла речь и о том, у кого училась мадам Леонарда? Лилечка отвечает, что она ученица Давида Ойстраха, немцы, которые видели её только за роялем, решили, что она просто плохо понимает немецкий, и повторили вопрос, чья она ученица? Но Лилечка смеясь, опять ответила, что её учитель Давид Ойстрах. Тогда в ужасе схватившийся за голову немецкий парень простонал: "Ученица Ойстраха, в Дрездене, в драматическом театре, на плохом пианино!? Как такое могло случиться? Наверное, за дополнительный гонорар?". Лилечка только смеялась. Какой там дополнительный гонорар, одни только нищенские суточные. Немцы сочувственно качали головами, а затем, посовещавшись, предложили:
«выходите фиктивно за любого из нас замуж, а из ГДР гораздо легче уже пробраться на запад, только не возвращайтесь в страну, которая не ценит таких специалистов и вынуждает их заниматься подённым трудом».
В Германии Лилечка себя всегда прекрасно чувствовала, за исключением, наверное, только двух случаев. Так, в первый свой приезд она наблюдала настоящее факельное шествие прямо с балкона гостиницы, когда огненная река плыла у её ног по улицам Дрездена. И хотя оно никак не связано было с нацистским прошлым Германии. Это было проявлением скорее чисто национальной, немецкой народной традиции. Но у стороннего наблюдателя, особенно для которого свежи были воспоминания о недавней истории связанной с профашистскими шествиями, эта традиция вызывала дрожь в коленях. И проявлением ещё одного, чисто немецкого национального характера она была свидетельницей на Дрезденской ярмарке. С высоты птичьего полёта наблюдала, с какой синхронностью посетители ярмарки, как единый организм развернулись на сто восемьдесят градусов и направились к выходу после звона гонга, извещавшего о конце рабочего дня. Но во всём остальном, что касалось дисциплины, исполнительности, отношения к музыке и музыкантам, всё это вызывало в Лилечке искреннюю симпатию к этому трудолюбивому и талантливому народу. И когда однажды, подсевший к её столику актёр Витя Петров высказал недоумение, столь положительному её отношению к немцам, от которых особенно пострадал в годы второй мировой войны именно еврейский народ. Лилечка резонно заметила ему: «а чем же Вы, русские, лучше, ведь именно от Вас я постоянно терплю несправедливость и откровенный геноцид, как в отношении своей карьеры, так и в ущемлении своих политических прав. Так кого же мне ненавидеть больше?» На этом дискуссия была завершена.
Особой любовью Лилечки пользовались немецкие храмы, причём не имело значения к какой именно конфессии они относились, к лютеранской или католической. В кирхе Баха, где до сих пор стоит орган, который по приданию сконструировал сам Иоганн Себастьян, она проводила долгие часы, наслаждаясь виртуозной игрой органиста. Его игра производила особо неизгладимое впечатление именно в церковной обстановке, лишний раз, подтверждая как это важно, для исполнения церковной музыки. Её так же поражало, что все без исключения прихожане, во время службы, вместе с хором поют мессы Баха, причём поют наизусть, хотя на каждом молельном месте лежала книжечка с их нотным и стихотворным текстом.
После Германии артисты театра перебрались в Чехословакию с её Злата Прагой. Этот город оставил неизгладимое впечатление своей средневековой сказочностью. Потом Лилечка часто будет говорить, что если бы у неё спросили, в каком городе она хотела бы жить, то она, не задумываясь, ответила бы, что в Праге. Город весь искрился и переливался в панорамном окне её гостиницы. И что самое удивительное, она вставала ранним утром, что было бы невозможно при других обстоятельствах, и шла гулять, наслаждаясь ароматом этого сказочного города. Во время гастролей в Праге, что впрочем, наблюдалось и в других городах и странах, переводчики, приставленные помогать, артистам общаться с местными рабочими сцены и администрацией, просто не отходили от Лилечки. Было в ней для них что-то притягательное. Ефремов никогда не мог их дозваться, что бы начать репетицию, они всё время проводили в общении с маленькой скрипачки, что-то по духу отличало её от всей остальной труппы и притягивало к себе иностранцев. Один из переводчиков так разболелся за судьбу Лилечки, что однажды подсев за столик к Ефремову начал нахваливать именно те сцены в спектакле "Так победим", где звучит скрипка, как самые удачные в его постановке. Затем он пригласил её к своему другу композитору в гости домой. Лилечка же, как законопослушный гражданин категорически стала отказываться от этого заманчивого приглашения. Дело в том, что гражданам СССР категорически было запрещено посещать частные дома за границей. Но переводчик, апеллируя к Ефремову, добился его личного разрешения на этот визит. Они отправились к чешскому композитору, где и провели незабываемый вечер, прослушивая редкие грамзаписи и вспоминая общих знакомых. Именно здесь она узнала о судьбе своих консерваторских друзей Броша и Зденека, которые сделали прямо противоположные карьеры. И если один стал высокопоставленным чиновником, то другой подался в диссиденты и эмигрировал на запад. При расставании композитор подарил Лилечке пластинку и ноты со своей музыкой, а она в свою очередь пообещала обязательно исполнить их в Советском Союзе.
Надо отметить, что выехала в эту поездку Лилечка не в самом лучшем состоянии, как духа, так и здоровья. Всё делом в том, что незадолго до отъезда ей сообщили, что её документы на звание вновь вернули из очередной инстанции. На этот раз они не прошли райком партии. И совсем некстати незадолго до гастролей заболела гриппом, так что в поездке настроение было прескверное, и кушала она очень мало. Перед отъездом из Праги у неё осталась целая пачка нереализованных талонов на завтраки. И она отдала оставшиеся у неё талоны официанту, который был к ней очень внимателен. Талонов было много, что в переводе на деньги составляло довольно большую сумму, так что официант просто опешил от неожиданности, замахал руками, а затем, с трудом подбирая слова, и желая сказать что-то очень приятное Лилечке, вдруг выпалил: "Вы, Вы, Вы не русская!!!" По всей видимости, большего комплимента, по его мнению, человеку в Праге сказать было нельзя, таково было отношение чехов к русским после событий 1968 года. Лилечка рассмеялась и кивнула головой, подтверждая, что она действительно не русская. Но так как при этом была ещё и очень простужена, то попросила его о любезности, принести ей лимон, что он с благодарностью, и сделал, торжественно неся его на очень красивой салфетке.
Следовавшая далее Болгария произвела на Лилечку впечатление очень схожее с нашим Закавказьем, тот же темперамент народа, необязательность и шумливость. Но общее впечатление, что это довольно гостеприимная страна. На этом, продолжавшиеся почти сорок дней гастроли закончились и Лилечка с радостью, как всегда вернулась домой. Но, несмотря на радость возвращения, адаптация к прежней жизни в родной стране как всегда проходила очень болезненно, больно ранили наше родное хамство и повседневное неуважение к человеку.
В отличие от поездки в 1983 года, в 84 году настроение перед отъездом было прямо противоположным. Буквально за неделю до отъезда Лилечке торжественно вручили грамоту о присвоении ей долгожданного почётного звания Заслуженный артист РСФСР. О чём и не преминул во всеуслышание сообщить, очень хорошо относящийся к ней, и много сделавший для этого Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Всё дело в том, что за долго до этого события, находясь в отчаянном положении, она обратилась к нему за помощью. Просто пришла в гримёрку и рассказала, как издевается над ней самодур Леонидов. Смоктуновский внимательно выслушал, затем, долго вглядываясь в её глаза, сказал: "У Вас чудные, прекрасные глаза. Я для Вас всё сделаю. Вы только очень крупно напишите на бумаге свою фамилию и имя, а я скажу Олегу что давно и очень хорошо Вас знаю. И что если он поможет со званием Вам, то Вы похлопочете перед Хренниковым о присвоении Ефремову Ленинской премии за спектакль "Так победим". Ведь не секрет, что именно Хренников, являющийся сопредседателем комиссии по Ленинским и государственным премиям был против её присуждения спектаклю". Когда Лилечка запротестовала, сказав, что она не может дать такого обещания, да Хренников, скорее всего и не прислушается к её просьбе. На что рассмеявшийся Смоктуновский сказал, что ей и не понадобится этого делать, что это просто будет их небольшая военная тайна и ловушка для Олега. А так как в нём Ефремов сейчас очень нуждается, как раз в это время репетировался спектакль "Иванов" со Смоктуновским в главной роли, так что Олег, скорее всего, сделает всё от него зависящее, чтобы удовлетворить просьбу своего друга. Иннокентий Михайлович оказался прав, после разговора со Смоктуновским Олег землю носом рыл, чтобы документы Лилечки наконец-то вышли из стен театра. Да ещё и очень кстати потерявший ощущение реальности Леонидов, потребовал себе ну уж совсем не заслуженное им звание Народного артиста СССР. Это Олега просто взбесило и заставило действовать ещё более активно. Зато после получения Лилечкой почётного звания Заслуженной артистки, Олег стал смотреть в её сторону какими-то собачьими глазами. Но долгожданной Ленинской премии он так и не получил, хотя, через какое-то время спектаклю всё же дали Государственную премию, но это было совсем не то, на что рассчитывал Олег. А Смоктуновский только посмеивался, и хитро подмигивал одним глазом Лилечке. В Вене, они перед первой репетицией устроили настоящий спектакль для всей труппы, режиссировал, конечно, Смоктуновский. Ранним утром, сговорившись предварительно о времени, они как голубки под ручку вышли из гостиницы на глазах у недоумевающих артистов, и нежно о чём-то шепчась, продефилировали к месту репетиции. По театру сразу поползли слухи о новом романе Смоктуновского со скрипачкой. Нравы театра всегда ожидали чего-нибудь жареного, а тем более интрижка со Смоктуновским, который всегда считался идеальным семьянином. Один только Евстигнеев раскусил игру, он повёл головой и прошептал: "Шикарно сыграно". Смоктуновский был в восторге.
Первый спектакль, сыгранный театром в Австрии была "Чайка" на фестивале в Зальцбурге. Во время действия, к игравшей в спектакле на рояле ноктюрны и вальс Шопена Лилечке, вдруг заговорщицки подошёл Невинный и сообщил, что в зале присутствует сам Караян. Лилечка, рассмеявшись, сказала, что у неё от такой новости "коленки трясутся". На спектакле действительно присутствовал Караян с супругой, правда, после перерыва он оставил её в одиночестве досматривать чеховский спектакль. Но что больше всего поразило мхатовцев в австрийской публике, так это то, что большинство из них не надевало наушников для синхронного перевода, а предпочитало следить за происходящим на сцене, подглядывая в книгу с чеховской пьесой. Слава Караяна была столь велика, что во время посещения им фестиваля, цены на различные товары в городе сразу же подскочили, что приводило прижимистых актёров в отчаяние. И только Лилечка именно в это время совершила свои самые важные покупки, она терпеть не могла мелочного расчёта, всегда принимая только эмоциональные решения. Жили артисты в кемпингах под Зальцбургом, в небольших квартирках с двумя комнатами, по комнате на каждого артиста. Лилечке в такую квартирку подселили освобождённого парторга театра Апинь, чтобы та следила за ней, а вдруг она вздумает сбежать. В поездках Лилечка, как правило, не вставала на завтрак, и Апинь, чтобы убедиться в наличии поднадзорной, вынуждена была каждое утро приносить завтрак прямо в комнату маленькой соне. Театр с удивлением наблюдал за такой заботливостью. Но Лилечке вскоре это надоело, и она применила самое действенное своё оружие, стала очень интенсивно заниматься в номере на скрипке, хотя репертуар этого совсем и не требовал. А перед переездом в Вену пошла к новому директору театра Анурову и заявила, что если ей и придёт в голову сбежать, то старая перечница Апинь всё равно за ней не угонится, так что лучше отселить её. Что в Вене и было сделано, Апинь отселили аж в другую гостиницу, которая находилась в другом конце города. В Вене прошло всего только одно представление спектакля "Так победим", после которого в газетах появились забавные рецензии, которые актёры тут же вывесили за кулисами: "Вчера русскими был показан странный спектакль, на нём вождь мирового пролетариата в течение трёх часов почему-то кричал и грозил кулаками австрийской публике". Австрийцы не приняли нового советского искусства, зато Чехов проходил у них на "ура!!!"

В Вене мхатовцы посетили резиденцию австрийских королей и императоров Шербрунский дворец. Лилечка как всегда очень внимательно разглядывала все экспоната и, конечно же, отстала от группы. Когда через некоторое время она вышла из очаровавшего её дворца, то попала как раз в тот момент, когда два фотографа, как потом выяснилось, фотокорреспонденты газеты “Правда” и ТАСС Мусаэльян и Катков делали групповое фото артистов театра. Было сделано уже несколько снимков, и в момент, когда Лилечка вышла из дворца, все ей закричали, что бы она присоединилась к ним. А так как снимали со стороны дворца на фоне шикарного вида Вены, то опоздавшая Лилечка оказалась на первом плане рядом со Смоктуновским и Прокловой. Был сделан последний снимок, и все удовлетворённо разошлись, забыв и о съёмке, и о фотографах. Так бы Лилечка о них и не вспомнила, если бы по прошествии довольно большого времени, уже, где-то осенью, игравшая в квартете виолончелистка Оля Смотрич, не порекомендовала ей пойти на Никитскую площадь к зданию ТАСС и посмотреть там огромную витрину с фотоматериалами корреспондентов ТАСС. Как потом, оказалось, там висел огромный цветной снимок артистов МХАТа на фоне Вены, и на первом плане в самом центре, самый главный человек театра, Лилечка. Сразу же возникло желание заполучить снимок, но проявивший больше сноровки Смоктуновский опередил её, он ведь тоже находился в центре кадра. Тогда Лилечке помогла её лучшая подруга Наташа Каширина, у которой брат долгие годы был корреспондентом международником. И так случилось, что именно в это время он перешёл на чисто чиновничью должность, стал первым заместителем этого самого ТАСС а. Он помог связаться с фото отделом, и через некоторое время шикарный снимок был продублирован, и выдан Лилечке, он выглядел даже качественнее того снимка, что висел на витрине. С тех пор он украшал гостиную её квартиры. Вообще Вена произвела огромное впечатление и не только богатством своих витрин, но и богатством памятников музыкальной культуры. Лилечка устроила директору театра форменный скандал, когда узнала, что артисты предпочитают хождение по магазинам посещению музеев и достопримечательностей. По её настоянию всё же состоялась поездка на знаменитое венское кладбище, где захоронены Моцарт, Бетховен, Гайдн. В центре же города находится совершенно изумительный памятник Иоганна Штрауса, где он стоит со скрипкой, в изящной позе, некоронованный король вальсов.
В городе было много уличных музыкантов, которые, надо отдать им должное, очень прилично играли классику. Часто это были подрабатывающие студенты. Для советских артистов того времени всё было чистой экзотикой, но для венцев это была норма. У каждого уличного музыканта всегда собиралась своя импровизированная публика, которая со всем почтением внимала исполнительскому искусству уличных музыкантов, и считалось не приличным, после того как прохожий прослушал музыку, не положить в футляр работающего какую ни будь монетку. Только наши сограждане, шумно разговаривая, шли мимо уличных артистов, но и им пришлось стихнуть, под неодобрительными взглядами венцев. И только Лилечка с огромным удовольствием положила целую горсть монеток в футляр своим коллегам, а за ней последовал и Смоктуновский. Остальные даже не пошевелились, такова была скаредная натура советских путешественников за границей. Во время пребывания театра в Вене состоялся огромный концерт знаменитого Венского симфонического оркестра состоящего целиком из вальсов Иоганна Штрауса. Из-за спектакля, в котором, к сожалению, была занята и Лилечка, она не смогла на него попасть, но высказала искреннее сожаление австрийской переводчице, что не осталась не замеченным. Когда труппа покидала Австрию, главный австрийский продюсер, торжественно, при собрании всех артистов, подошёл к Лилечке и преподнёс ей бесценный подарок, пластинку с записью вальсов Иоганна Штрауса записанных Венским симфоническим оркестром. Восторга Лилечки не было предела, а вот остальные артисты сделали вид, что ничего не видели, хотя по носам было видно, как им это неприятно. Устроители этой акции с венской стороны, остались удовлетворёнными, они при любом удобном случае всячески подчёркивали, своё более предпочтительное отношение к музыкантам, а в данном случае к Лилечке, перед артистами драмы. Ещё два забавных эпизода случилось в Вене. Как-то у Лилечки сломался столь необходимый ей будильник и она, с неподдельным ужасом, вбежав в часовой магазин, сообщила его хозяину, показывая на будильник: "...часы капут, часы капут...!". А в другом случае сказалось наше плохое знание отношения австрийцев к собственности. Когда Лилечка, очень дружески общаясь с одной из переводчиц, сказала ей, желая чем-то польстить национальному самолюбию, что ей очень нравятся их маленькие частные магазинчики, реакция была прямо противоположной, та вдруг нахмурилась, и жёстко выпалила: "У нас все магазины частные". Но это ничуть не помешало их дальнейшей личной симпатии друг к другу, вопреки имевшему место чёткому социальному водоразделу между капитализмом и социализмом.
После Вены путь лежал через Венгрию домой, и как остроумно заметил Евстигнеев, постепенная адаптация от австрийского изобилия к нашей непролазной нищете, через богатую, но всё же не настолько, Венгрию была просто необходима. Не обошлось в поездке и без довольно крупного скандала. На одной из репетиций в будапештском театре, Олег после подпития набросился на нашего очень интеллигентного звукорежиссёра Валю Галюзова, пригрозив выгнать его из театра и больше никогда не брать за границу. А здесь ещё его жена добавила, сообщив по телефону о своём разводе с ним. В общем, что называется, всё навалилось на парня сразу. И он вдруг исчез. Сначала не придали этому большого значения. Были выходные, посчитали, что он не пришёл ночевать в гостиницу, а решил заночевать у приятелей. Но пришло время ехать на вокзал, а Галюзова всё нет и нет. Так и уехали без него, оставив выяснять отношения с властями о пропавшем члене нашей делегации, заместителя директора театра Эрмана. И только по приезде в Москву, уже через несколько дней выяснилось, что Валю задержали на границе Югославии с Францией!? Оказывается, парень сдрейфил, весь свет ему стал не мил от навалившихся на него неприятностей, и он решил покинуть нашу социалистическую альма-матер и попробовать пожить на капиталистической чужбине. Венгерские друзья помогли ему пересечь венгеро-югославскую границу, но когда он пересекал границу с Францией, тревога была поднята по всем границам, и на него пришла команда как о беглеце, ну а югославские товарищи помогли его поймать. Во время задержания Валя отлучился в туалет и попытался повеситься, его в последний момент вынули из петли. Вернули на родину, выгнали с работы, но через некоторое время он всплыл главным звукорежиссёром в Колонном зале Дома Союза!? Видимо в органах разобрались в ситуации, но на крючке всё же оставили. Я уже говорил, что парень он очень хороший. Всегда помогал Лилечке в поездках за границей, поднести тяжёлый чемодан, выбрать нужную покупку в магазине. А когда стал звукорежиссёром в Колонном зале, то во время выступления Лилечки на юбилейном концерте Богословского, сделал всё, чтобы её скрипка звучала божественно. Дело в том, что Валя сам в детстве окончил музыкальную школу по классу скрипки и поэтому чувствовал особую ответственность перед своим коллегой, тем более что он необыкновенно всегда ценил Лилечкино скрипичное мастерство.
Следующей страной, которую должна была посетить Лилечка с театром, была Польша, но вместо неё она оказалась в Болгарии. А случилось вот что. После нескольких лет "невыезда" за границу взбунтовался прямой её начальник Вася Немирович Данченко, внук основоположника. Вернее это был его сын. Дело в том, что так называемый отец Васи был приёмным сыном у Владимира Ивановича, но при этом внук Васька оказался копией своего неродного деда, а тот был известным ходоком. Он даже умер из-за своих амурных похождений, правда, уже в довольно преклонном возрасте, без пальто выскочил на улицу в сильный мороз, провожая свою очередную пассию. Так вот Васька пришёл к Ефремову и заявил, что вся его семья поизносилась, и ему требуется для обновления семейного гардероба поехать за границу. Ефремов покрутил носом и спросил: “на рояле и на скрипке как Бруштейн сможешь сыграть?” Васька был по профессии пианистом, но здесь он просто закусил удила и пообещал сыграть в спектакле "Так победим" на скрипке. Два месяца его обучал его будущий зять, скрипач Мельников, игре на скрипке. Лилечка когда всё узнала, только смеялась про себя, так как конец этой истории для профессионала очевиден. Вообще у них с Васей всегда были довольно дружеские отношения. Да и Лилечке было не до поездки в Польшу, так как в это же самое время планировалась поездка в Болгарию с Никитой Владимировичем Богословским, где она занималась своим настоящим делом, играя в концертах его сольные пьесы. Поездка в Болгарию прошла очень успешно, министр культуры аплодировал ей стоя, публика принимала её мастерство на "Ура!!!". Так что Лилечка не особенно грустила. А директор театра Ануров, которому самому ситуация с гастролями в Польшу была неприятна, когда Лилечка принесла документы с запросом на разрешение поехать в Болгарию с Богословским, облегчённо вздохнув сказал: "Вот это ответ". По всей видимости, он имел в виду её ответ на хамство, которое имело место в театре по вине её непосредственного начальника. Хотя сама Лилечка и не приложила к этому ответу никаких усилий, просто жизнь сама всё выстроила. Но зато когда труппа вернулась из Польши, не было у актёров, да и не только актёров другой темы для разговоров, как только о том кошмаре, который произошёл на спектакле, когда Васька пытался играть на скрипке. Этот виртуоз просто не попадал смычком по струнам, а когда всё же попал, то лучше бы этого не делал, такие мерзкие скрежетания издавала бедная скрипочка. Взбешённый Ленин-Калягин вылетел в антракте как бомба к Олегу, с криком, что Васька сорвал ему ключевую сцену. А ведь мы помним, что вождь мирового пролетариата придаётся приятным воспоминаниям, слушая ангельские звуки Лилечкиной скрипки, а здесь такой кошмар. Да и польские товарищи усмотрели кощунственное издевательство над их национальной святыней, шопеновским ноктюрном, благо, что не все узнали его в Васькином исполнении. Калягин рвал и метал, труппа посмеивалась, но все понимали, что для другого заведующего музыкальной частью было бы равносильно увольнению по приезде в Москву, но для внука основоположника театра как с гуся вода. Хотя ситуация была столь скандальна, что даже твердолобого Ефремова достала, и он после поездки заявил: “что бы кроме Лилечки никто не смел близко подходить к скрипке в этом театре”.
А следующей страной должна была быть Монголия. Но здесь уже взбунтовалась Лилечка, не желая ехать в столь дикую страну, где давление меняется каждые два часа, где песок, ветер и непролазная грязь. Но служебные обязанности перевесили, и ей всё же пришлось ехать в Монголию. Как ни странно, но именно эта поездка оставила у неё неизгладимые впечатления. Особенно поразила её буддийская культура. Храм, который она посетила, и о котором потом в захлёб рассказывала по приезде в Москву. О его серебряных колокольчиках отгонявших злых духов. О юле с тысячью молитв, заведя которую, надо мысленно произнести молитвы и пожелания, о свершении которых ты мечтаешь. О хадже, который ей подарили, в знак огромного к ней уважения. О дворце ханов, в тронный зал которых можно было только вползти на четвереньках, и в таком виде предстать перед царствующими особами и многое другое. Несмотря на чисто бытовые трудности поездки, знакомство с новой, великой культурой буддизма оставило самое яркое впечатление, даже на фоне поездок на цивилизованный запад.
Последняя поездка за границу состоялась в 1989 году, в ноябре месяце. Это был восточный Берлин, который буквально на её глазах становился западным. 9 ноября рухнула нерушимая берлинская стена, олицетворявшая раздел на западный мир и социалистический восток. Лилечка была вообще очень рада этой поездке, так как осуществилась её давнишняя мечта, поехать за границу с мужем. Посидеть со мной в кафе, не спеша, съест мороженное, всё это и осуществилось в эту поездку. А об огромном политическом событии мы даже как-то и не подозревали, хотя и были странные перемещения групп граждан и полицейских. А одна продавщица в парфюмерном магазине, когда Лилечка не нашла нужной ей косметики только заговорщицки сказала: "приезжайте к нам через пару месяцев, у нас всё будет". В тот момент мы не очень поняли, что именно имела ввиду продавщица, но когда 9 ноября жители Берлина с двух сторон разрушили отделявшую их стену, всё встало на свои места. Мы ещё 7 ноября в годовщину октябрьской революции, смотря программу передач берлинского телевидения, цветных, жизнерадостных и жизнеутверждающих, чудных передач из западного Берлина, Франции. Вдруг, переключив очередную программу, попали на парад на Красной площади, с его хмурыми лицами, устрашающими танками и другой военной техникой. Только здесь, в Берлине, мы вдруг осознали ту разницу между двумя мирами, которую не замечали у себя дома. Мы вдруг осознали, в каком ужасе нам приходится жить. И именно в этот момент нам пришлось вернуться домой, но как ни странно, через короткий промежуток времени, рухнувшая берлинская стена достала и нашу страну, началась перестройка и построение нового, такого незнакомого для наших граждан мира.












































Ч А С Т Ь П Я Т А Я




Никита Богословский и Лиля


17. СОЮЗ КОМПОЗИТОРОВ.



После того, как Лилечка приехала из своей первой гастрольной поездки по Сибири и Дальнему Востоку, которую она провела с Дмитрием Борисовичем Кабалевским. В Союзе композиторов она стала своего рода открытием, и предложениям от композиторов исполнить их произведения не было отбоя. Сыграли свою роль и многозначительные заявления всесильного администратора Бюро пропаганды советской музыки Лютикова о том, что Кабалевский является её "крёстным отцом". Он, правда, вкладывал в эту версию несколько условное значение, но большинство композиторов воспринимало это буквально. И одним из первых, кто предложил сыграть ей свои произведения в авторских концертах оказался, уже тогда прославленный песенник, Никита Владимирович Богословский. Они договорились встретиться в помещении тогдашнего Союза композиторов на Миусах, что бы Богословский смог передать Лилечке ноты своих скрипичных пьес, а заодно и лично познакомиться с новой исполнительницей. До этого его скрипичные произведения играл не безызвестный скрипач Михаил Гольдштейн, но к тому времени он уже покинул Советский союз и Никита Владимирович остался без исполнителя. Войдя в здание Союза композиторов, Лилечка сразу же узнала в человеке небольшого роста с лихо заломленным набекрень беретом автора знаменитой "Тёмной ночи", но из принципа не хотела подходить к нему первой, тем более что со скрипкой в здании кроме неё никого не было. Но и Богословский оказался с характером. Так они и стояли, делая вид, что не замечают один другого, но Богословский оказался всё-таки джентльменом и первым закончил игру в молчанку, представившись: «Я Никита Богословский, а Вы видимо Лилечка Бруштейн?" С этих слов и началось их знакомство, которому суждено, будет продлиться целых тридцать восемь лет. В тот момент они даже не предполагали, что к трём написанным скрипичным пьесам прибавится ещё шесть, и что со временем выйдет целая сторона пластинки-гиганта с записью этих пьес с оркестром под управлением Юрия Силантьева. Лилечка на протяжении всех этих лет будет единственной исполнительницей скрипичных произведений Богословского, не пропустив ни одного авторского концерта Никиты Владимировича. Хотя нет, был такой случай, когда у Наума Зиновьевича, отца Лилечки случился инфаркт, и она не смогла принять участие в очередной гастрольной поездке. Богословский, человек в высшей степени воспитанный, но с очень сложным характером. У него в бригаде исполнителей, кроме Лилечки, долго не задерживался не один из них. Будучи сам человеком очень пунктуальным, он и от сотрудников требовал такой же точности, а в Лилечке ценил её высокий профессионализм и преданность делу и друзьям. И все же, после того как она из-за болезни отца не поехала в поездку, Никита Владимирович затаил обиду и в течение года не звонил ей. Но у Лилечки и без него было дел по горло, так что она только с облегчением вздохнула. Она никогда не могла отказать ему, участвовать в его концертах, несмотря даже на то, что те частенько совпадали с другими важными мероприятиями, да и характер его было сложно выдерживать, так что, как говорится “не было худа без добра”. Но через год Никита Владимирович, как ни в чём не бывало, снова позвонил и тоном, не терпящим никакого возражения, сообщил об очередной концертной поездке. Но собеседник он был изумительный, остроумный, саркастический. Многим из сильных мира сего в Союзе композиторов досталось от него, не дай Бог, было попасть на острый язычок Богословского. Его хохмы давно уже стали легендой. Как-то, приехав в Донецк, Богословского и его артистов с распростёртыми объятиями встретил администратор одного из Домов отдыха, где много лет назад отдыхал Никита Владимирович. В те далёкие времена, как-то, в одно прекрасное утро, вышедшие на завтрак отдыхающие с изумлением обнаружили, что на всех Нимфах танцующих обнажёнными в фонтане, надеты бюстгальтеры с бирками из соседнего культ торга. Администратор с восторгом поведал всё это приехавшим с Богословским артистам, которые между собой называли его не иначе, как только "шефом". Но были и более злые шутки. Случилось так, что авторские концерты нескольких композиторов проходили единым потоком на различных концертных площадках, отделение одного композитора, а после перерыва другого. Богословский выступал в тандеме с Сигизмундом Кацем. Богословский обычно выступал вторым и поэтому вынужден был сидеть и слушать всё что пел и рассказывал о себе и своём творчестве Кац. Но вот однажды их роли поменялись и, приехав на одну из площадок, Богословский, выступая уже в первом отделении, вышел на публику и заявил: "Я Сигизмунд Кац", а затем пропел и рассказал всё, что пел и рассказывал в своём концерте Зига Кац. Отделение прошло успешно, Богословский помчался на другую концертную площадку, где уже отработал первое отделение Кац. А на этой площадке на сцену вышел Кац и сообщил несколько оторопевшей публике, что он композитор Сигизмунд Кац, и начал исполнять и рассказывать всё то, что только что пел и рассказывал им Богословский. В зале начался сначала небольшой, но всё нараставший ропот обманутой публики, а Кац не понимая в чём дело, продолжал вести концерт, пока не разразился настоящий скандал. Богословского, за эту проделку, исключили даже из Союза композиторов, но только на несколько месяцев. Правда, Зига Кац в своё время тоже отличился, во время открытия в 1948 году, в связи с 800 летием Москвы памятника основоположнику столицы князю Юрию Долгорукому. Перед огромным стечением народа с этого исторического изваяния спало закрывавшее его покрывало. Толпа благоговейно стихла, и в этой звенящей тишине раздался голос Каца, который как всегда был несколько в подпитие: "Непохож". Как будто он с ним только вчера вместе распил рюмочку.
Или вот ещё случай. В Союзе композиторов был очень интеллигентный композитор Михаил Бак, который звёзд с неба не хватал, писал в основном музыку для детей. Лилечке приходилось играть его пьесы для скрипки. Общаться с Михаилом Абрамовичем было всегда приятно, и все в Союзе композиторов его за это очень любили. Но вот однажды, уважаемый Михаил Бак решил, неожиданно для многих, написать несвойственную для него музыку, а именно, несколько эстрадных песен, и, конечно же, в первую очередь, понёс их на суд песенной секции, показывать своим коллегам. Должен сказать, что песенная секция Союза композиторов в те времена отличалась особенно маститым составом, большинство песенников имело всенародную славу. Когда исполнение песен Михаила Бака закончилось, в высоком собрании настала гробовая тишина. Хвалить исполненные вещи было просто невозможно из-за их полной несостоятельности, но и ругать такого милого и всеми уважаемого коллегу не хотелось. Как вдруг, раздался высокий дисконт Никиты Богословского: "У попа была собак, он её любил, она спела песни Бака, он её убил", на этом обсуждение исполненных песен и закончилось. Но всё же больше всех от Богословского досталось Тихону Николаевичу Хренникову, что отнюдь не облегчало первому его положение в Союзе композиторов. Ну, чего стоит, например такое четверостишие на премьеру оперы Хренникова в Большом театре как "Мать" по Горькому. "В Большом премьера новая, билетов в кассе нет, но музыка хреновая и матерный сюжет". А вот четверостишие, касающееся уже жены Хренникова Клары Арнольдовны Вакс. Пианистка по образованию, занявшаяся в дальнейшем критикой, командуя целой армией музыковедов в Союзе композиторов очень много сделавшая для пропаганды музыки своего супруга. Да и вообще, надо отметить, что это очень дружная, блестящая семья, и многих такой тандем, конечно же, не устраивал. Надо заметить, что у великого немецкого композитора Шумана жена тоже была Клара и тоже пианистка, очень знаменитая для своего времени виртуоз. И вот появился такой стишок Богословского: "С карьерой в миг простится тот, кто скажет необдуманно, что Кларе Вакс до Клары Вик, как Тихону до Шумана". В те времена Союзом писателей руководил престарелый писатель Тихонов, и в Москве шутили, что “Союзом композиторов руководит молодой Тихон Хренников, а Союзом писателей старый хрен Тихонов". Отношения Богословского и Хренникова, конечно же, складывались не просто, а особенно с всесильной его супругой Кларой Арнольдовной, которая спускала на злоязычного забияку Богословского всю свору музыкальных критиков. Но и Никита не оставался в долгу, написав и пустив по Москве такую злую шуточку, что “Клара командует Союзом композиторов из-под “тишка”. Когда все сверстники, такой же маститости композиторы, как и Богословский, были уже Народными артистами СССР, Никите, Союз композиторов всячески препятствовал в получении им почётного звания. Но Никита был бы не Никитой, если бы не прорвал оборону противника и не добился своего. И вот, когда к очередному его юбилею Союз композиторов был вынужден всё же послать документы, ну хоть на какую ни будь награду. Союз выдавил из себя представление Богословского к совершенно не нужному ему ордену "Дружбы народов". А тот возьми да и проверни финт, используя все свои связи в ЦК, сделал так, что президиум Верховного совета, на основании представленных документов к ордену, наградил Богословского, почётным званием Народного артиста СССР. Богословский вообще очень трудно получал свои звания, и в те времена, когда он одним из последних получил звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР, то кто-то из его друзей сочинил стишок: "Никто не забыт, и ничто не забыто, и вот среди нас появился Никита". Не могу в связи со званиями не вспомнить и такой эпизод. Композитор Калмановский, всякими обходными путями пытался получить своё первое почётное звание, и одним из таких путей для многих артистов, было получение ими звания, заслуженного артиста или деятеля искусств, автономных республик. И вот по прошествии какого-то времени, Калмановский с гордостью сообщил Богословскому, что он стал Заслуженным деятелем искусств Мордовской АССР. На что Никита, тут же, спонтанно, ему ответил: "Если раньше ты был Кал-мановский, то теперь ты стал Кал-мордовский". Такие не идиллические отношения между композиторами подметил в своё время Мстислав Леопольдович Ростропович, который переиначил народную поговорку, “человек человеку друг, товарищ и волк”, а он сказал, что “человек человеку друг, товарищ и композитор”. Но Никита Владимирович, сам с таким трудом получавший почётные звания, с особым рвением помогал и поддерживал в этом отношении Лилечку. Когда её документы на звание неоднократно возвращались, и причина этих возвратов была просто очевидна. Отказывавших не устраивала её национальность и не желание сотрудничать со спец органами. Но когда она всё же получила столь многострадальное звание, то первым, кто разбудил Лилечку звонком почтальона с телеграммой состоящей из одного только слова "Ура" и подписью Никита, Наталья и Андрей Богословские, был, конечно же, Никита Владимирович. Его сын Андрей потом рассказывал, что папа ни о чём другом в последнее время не мог говорить и думать, как только о звании Лилечки. Он только и говорил о несправедливости всего происходящего.
В течение нескольких десятилетий Лилечка почти каждую неделю играла какую-нибудь премьеру в Доме композиторов. Никто во всём Советском Союзе не мог похвастаться таким огромным количеством впервые сыгранных скрипичных произведений, какое было сыграно ею, количество давно уже перевалило за пятую сотню, и только по одному этому показателю её можно было бы смело вносить в знаменитую "Книгу рекордов Гиннеса". Но и после получения Лилечкой Звания Заслуженной артистки РСФСР, она продолжала свою активную пропагандистскую деятельность, чем сильно удивила многих. Ведь не секрет, что большинство музыкантов играло в Союзе композиторов только для получения поддержки на очередное звание, а затем их палкой нельзя было заставить играть современную музыку. Как-то один из соучеников Лилечки Валентин Жук оказался с ней в одном концерте в Доме композиторов, что было не свойственно, исполнителей одного жанра старались как-то разводить по разным концертам, но так случилось. После своего исполнения Жук помчался в зал слушать Лилечку, а по окончании её выступления пришёл за кулисы и с восторгом и изумлением говорил о том, в какой блестящей исполнительской форме она находится. В то время многие из их соучеников давно уже перепрофилировались на преподавательскую деятельность и потеряли тот блеск, который, может быть, имели в консерваторские годы. Валентин Жук только спросил Лилечку, как ей удаётся так блестяще справляться с трудностями исполнения современных произведений, и Лилечка без утайки поделилась с ним своим большим опытом и некоторыми приёмами и хитростями, которые облегчали ей работу с новыми произведениями. Через некоторое время в Малом зале московской консерватории состоялся вечер памяти профессора Абрама Ильича Ямпольского, и составлявший его программу Жук на этот раз не забыл и про Лилечку. Причём ей отводилась сложнейшая роль начать второе отделение, после того, как в первом отделении зал слушал уже в записи недавно умершего Леонида Когана, ей предстояло труднейшее состязание со своим прославленным соучеником. И Лилечка не ударила в грязь лицом, причем, когда составлялась программа, то Жук спросил у Лилечки, что она будет играть? "Опять Рондо-Каприччиозо Сен-Санс?" простонал Валентин, так въелось это исполнение всем её однокашникам. Но у Лилечки были совсем другие планы, она начала второе отделение своим коронным номером, который больше всего подходил к данной обстановке, это была "Аве Мария" Шуберта в блестящей обработке Вильгельми. Когда Лилечка тянула свою знаменитую кантилену, то я наблюдал, как в зале, сын Леонида Борисовича Паша, показывал своему сыну на её правую руку, удивляясь бесконечности её смычка, видимо в семье отец рассказывал о Лилечкиной кантилене, как образцовой, и вот теперь Паша воочию услышал это чудо. Ещё Давид Фёдорович поражался длительности её смычка, говоря ей: "Какие у тебя железные нервы, смычок ни разу не дрогнул, у меня так не получается" После окончания концерта-памяти, Лиза Гилельс подошла за кулисами только к Лилечке и сказала: "Я Вас не поздравляю, я Вас благодарю". А выступавший вместе с Лилечкой во втором отделении концертмейстер Госоркестра Боба Шульгин, только воскликнул: "Ты как всегда всех переиграла". А ведь Лилечка была самой младшей во всём классе. Она только не могла понять, как можно в концерте памяти учителя играть "Красный сарафан" из фантазии Венявского "Воспоминание о Москве" в исполнении Эдуарда Грача, но того, как всегда, подвёл вкус. На концерт собралась вся скрипичная Москва, ещё бы, играли сильнейшие скрипачи. Кроме прозвучавших в записи умерших учеников, таких как Семён Калиновский, Исаак Жук, Юлиан Ситковецкий, Григорий Фритгейм, Леонид Коган, во втором отделении играли ныне здравствующие питомцы: Леонарда Бруштейн, Наум Латинский, Валентин Жук, Зоря Шихмурзаева, Борис Шульгин, Эдуард Грач, оркестром дирижировал Игорь Безродный. Это было последнее такое полное представление класса Абрама Ильича Ямпольского, в дальнейшем всех их раскидало по разным странам и континентам, да и возраст многих из них был преклонен. После концерта подошла к Лилечке Зоря Шихмурзаева с дочкой, которая с восторгом поздравила её и сообщила, что мама дома всегда говорила, что такого звука, как у Лили Бруштейн нет ни у кого, в чём она сегодня и убедилась. Это было тем более странно слышать Лилечке, после тех гадостей, которые частенько делала ей её мамочка. Многие соученики боялись конкуренции Лилечки и всячески старались, где это было только возможно, не сталкиваться с ней на одном поле. Зная её профессиональные возможности, многие из них вздохнули с облегчением, когда Лилечку как бы вытолкали из непосредственно гастрольно-концертной деятельности страны. Но Лилечка, где-то подсознательно пошла по пути не самостоятельной концертной деятельности, а гастролей под крылом великих композиторов. Условия были просто несравнимы, если у композиторов всегда были самые лучшие гостиницы, самые лучшие площадки и великолепная организация концертов с полным залом слушателей, то филармоническая жизнь проходила более чем безрадостно. Я пару раз сопровождал Лилечку именно в филармонических концертах, это был форменный ужас. В Туле, например в гостинице в ноябре месяце, в номере были огромные не заделанные щели между окном и проёмом в стене, так, что мы были вынуждены обогревать номер, в наступавшие морозы, включая на всю ночь телевизор, который своими горящими лампами хоть как-то поддерживал температуру. А ужас концертных площадок, когда на одной птицефабрике, находящейся, где-то под Смоленском, клавиатура была зеркально развёрнута, и там где должны были быть басы, звучали верха, а где верха, звучали басы. Представляете, какой ужас звучал в аккомпанементе "Венгерского танца" Брамса или в "Цыганских напевах" Сарасате. И если концертам Советских композиторов придавался идеологический оттенок, особенно маститых авторов, то филармоническая жизнь была брошена на самотёк. Единственная возможность большинства исполнителей хоть как-то сносно существовать, была пробиться на гастроли куда-нибудь за границу, но это было возможно только при безупречной службе в КГБ, что для Лилечки было просто исключено.
Но во всех передрягах концертной жизни Лилечка всегда находила что-нибудь забавное. Например, отсутствие у наших чиновников чувства юмора доставляло неподдельную радость приезжавшим на гастроли столичным артистам. Приехав как-то в одну воинскую часть с Кабалевским, мэтр остановился у КПП и затрясся от смеха. Лилечка, которая была меньше ростом и не могла столь быстро прочесть висевший очень высоко при входе в воинскую часть лозунг: "Ракетчики, Ваша цель-Коммунизм", как Вам такой перл? Или вот ещё, во Владивостоке на привокзальной площади висел такой транспарант: "Комсомольцы, Вас ждёт Сибирь!". Не надо ходить на концерты Райкина, наша жизнь, это сплошной юмор. Приехали как-то в одну воинскую часть, где у пианино на сцене был оторван пюпитр для нот. Лилечкин концертмейстер Зоя Фёдоровна Бутырина попросила молодого солдатика во время исполнения подержать ноты, а когда она кивнёт головой, то солдатик должен их перевернуть. Всё ясно, концерт начался, солдатик аккуратно держит ноты вместо пюпитра, а когда Зоя Фёдоровна кивнула головой, он перевернул ноты вверх ногами, в точности выполнив то, что велели, ему же не в домёк, что надо переворачивать страницы, а не сами ноты. Как-то в одном из сельских клубов, где-то в Молдавии, должен был состояться концерт Никиты Богословского, и кто-то из местных устроителей узнал, что знаменитый композитор во время концерта любит пить воду. Когда артисты зашли в комнату, служившую артистической, то с удивлением увидели на столе стоящее ведро с водой и прикованной к нему железной кружкой, ну нравы у нашего народа таковы, он всё понимает буквально. А на одном концерте, где в зале была температура как на улице, а это было в Пскове в январе месяце. Публика сидела в шубах, и артисты соответственно вышли кто в чём мог, надев тёплые свитера и шарфы. Так за кулисы ворвалась одна из устроительниц концерта, которую возмутило, что московские артисты не надели своих концертных нарядов с декольте, а когда возмущённые артисты воскликнули, что при такой температуре вообще выступать не возможно, то устроительница заявила: "А на войне было ещё хуже". Даже невозмутимый Богословский вскипел, сказав, что уже тридцать лет нет войны, а они страну всё держат в разрухе. А однажды во время гастролей, где-то в Сибири, Лилечке в номер на ночь подселили одну женщину, как оказалось потом, она была начальником местного лагеря заключения для женщин, которая всю ночь изливала Лилечке душу, рассказывая об ужасных нравах царящих в лагере. Надо сказать, что Лилечка всегда очень добросовестно и терпимо относилась к работе с композиторами, и в её жизни был только один единственный случай, когда она вернула автору его ноты, отказавшись их играть, это произошло с композитором Николаем Пейко. А вышла вот какая история. Предполагалась гастрольная поездка в Днепропетровск, где Лилечка должна была играть с местным симфоническим оркестром "Концертную фантазию" Николая Пейко. За несколько дней до отъезда, ей позвонил всё тот же Лютиков, который сообщил, что Лилечке необходимо в Москве, до отъезда в Днепропетровск, сыграть с Андреем Эшпаем его "Венгерские напевы" для директоров зарубежных нотных издательств. Всё это мероприятие организовывал сам Тихон Николаевич, и поэтому Лилечка в Днепропетровск поедет на день позже, но на сам концерт она вполне успевает. Лилечка обо всём этом рассказала Пейко, а тот был, видимо подвыпивши, что с ним случалось, и он наорал на Лилечку по телефону. Она сдержалась и ничего ему не сказала, что бы не срывать гастроли и не подводить Союз композиторов. Выступление в Москве с Андреем Эшпаем прошло блестяще, столы для издателей и исполнителей ломились от яств. Тихон умел организовывать такие мероприятия и после его угощений ни один издатель не уходил от него, не заключив выгодного для Союза композиторов и его членов заказа. А Лилечку после исполнения он просто пичкал икрой, уговаривая её съесть ещё и ещё. После этого Лилечка сразу же села на самолёт и полетела в Днепропетровск, во время полёта она познакомилась с молодой супружеской парой, они подружились, и Лилечка пригласила их на свой концерт в местную филармонию. Когда она прилетела в Днепропетровск, то сразу же поехала на симфоническую репетицию, а вечером должен был состояться концерт, так что всё Лилечка успела и никого не подвела. Вечером, перед концертом, выяснилось, что ни одного билета на концерт музыки Николая Пейко не продано. Но Лилечка, договорившись с администратором, сообщила своим новым знакомым пришедшим по её приглашению на концерт, что все билеты на концерт проданы и ей с огромным трудом через администратора удалось достать билеты на якобы аншлаговый концерт в зал филармонии. Каково же было их изумление, когда на сцену вышел огромный симфонический оркестр, а в зале молодожёны оказались в единственном числе. Смеясь и переговариваясь со сцены со своими новыми знакомыми, Лилечка сыграла для них виртуозную и очень трудную для исполнения "Концертную фантазию" Пейко, приятели дружно ей похлопали, и они после концерта весело провели время в ресторане. Но по окончании гастролей Лилечка подошла к Пейко и вернула ему ноты его "Концертной фантазии", заявив, что с ней никто и никогда так по хамски не разговаривал, так что пусть ему играет её кто-нибудь другой. Насколько мне известно, так эту фантазию у Пейко никто и никогда больше не сыграл. Это был единственный случай, когда Лилечка возвратила ноты автору.
Довольно забавная история случилась с разучиванием "Венгерских напевов" Андрея Яковлевича Эшпая в Тюмени, куда Лилечка ездила играть всё ту же злополучную "Концертную фантазию" Пейко. Приехавший туда же на фестиваль советской музыки Андрей Эшпай остался без своего основного исполнителя и приятеля Эдуарда Грача, по каким-то причинам, не приехавшего в Тюмень. Но, услышав звуки разыгрывающейся скрипки за стеной своего номера, а там по стечению обстоятельств разыгрывалась Лилечка. Андрей Яковлевич взмолился, чтобы она сыграла и его "Венгерские напевы". Лилечка резонно заметила, что у неё совсем нет времени на разучивание очень виртуозного сочинения, но Эшпай был настойчив, и Лилечка не смогла ему в этом отказать. Да ещё видимо ее, и спортивный интерес подогрел, выучить за кратчайший срок и сыграть лучше Грача. Начались репетиции с Эшпаем. За Лилечкой давно уже закрепилась слава в Союзе композиторов, что она всё может выучить и блестяще сыграть чуть ли не с листа. А репетировать ей в Тюмени, в январе месяце, приходилось в гостинице построенной по сочинскому проекту, окно было во всю стену, и сибирский мороз проникал через всю застеклённую площадь этой стены, так что играть приходилось в шубе. Но соседство с автором помогало в точности воспроизвести пьесу в авторской интерпретации. Во время её изучения, если звучала какая-либо неточность в исполнении, Эшпай сразу же стучал в стену и, не выходя из своего номера пропевал то или иное место в желательной интерпретации и темпе. Такова была слышимость через стену в номерах. Но дело одним Эшпаем не обошлось. Подлетевший к Лилечке директор Бюро пропаганды советской музыки Геннадий Петрович Никитин, начав со слов, что для Лилечки нет никаких препятствий и что она должна сыграть на этом же фестивале скрипичный концерт Тихона Николаевича Хренникова с симфоническим оркестром. Никитин был тонкий политик, он прекрасно знал, что Хренников должен давать ей поддержку на звание и ей будет просто невозможно ему в этой просьбе отказать. Так что пришлось Лилечке срочно телеграфировать в Москву своему папе, чтобы он отправил ноты концерта Хренникова по почте в Тюмень. Фестиваль был по времени продолжительный, так что к его завершению, заключительному концерту, где исполнялся Концерт Тихона Николаевича, ноты прибыли как раз во время. Только Эшпай забеспокоился, когда услышал за стеной разучиваемую на скрипке не свою музыку, но пришлось ему с этим мириться и слушать, так как против музыки первого секретаря трудно было что-либо возразить. Лилечка потом с ужасом вспоминала, как ей удавалось, играя каждый день по несколько концертов в день, учить новые произведения, да ещё и в таком кошмарном холоде, когда на улице было 35 градусов ниже нуля, а в номере около десяти градусов выше нуля. Но с труднейшей задачей она справилась блестяще. Кроме "Концертной фантазии", сыграла несколько концертов с Андреем Эшпаем, его “Венгерские напевы”, он остался в восторге от её исполнения, а у Лилечки появилась в её обширном репертуаре ещё одна блестящая пьеса, да ещё и очень добрые отношения с её автором, которые сохранились на долгие годы. Но если вы думаете, что на этом приключения на фестивале закончились, то глубоко ошибаетесь, потому что вдруг загорелся желанием, чтобы Лилечка сыграла на заключительном концерте и его скрипичный концерт Оскар Фельцман!? Дело всё в том, что его концерт, когда-то играл Борис Гольдштейн, и от того времени осталась пластинка с грамзаписью этого концерта в исполнении Буси, но с тех пор концерт так никто больше и не сыграл. А здесь все только и говорили о невероятных возможностях Лилечки. Оскар взмолился, притащил пластинку с записью концерта, но Лилечка наотрез отказалась её слушать, заявив, что согласится на этот безумный эксперимент, но с условием, что будет играть концерт только в своей интерпретации, так как времени на музицирование просто нет, и Оскар был вынужден с этим согласиться. Так что на заключительном концерте фестиваля Лилечка играла два незнакомых ей до того дня концерта Хренникова и Фельцмана, выученных максимум за одну неделю и как сыграла! После триумфа в Тюмени никто в Союзе композиторов уже не сомневался, что у Лилечки нет невозможного, что касается игры и выучивания произведений за самые короткие сроки и с самым блестящим результатом.
Резонанс от гастролей был столь большим, что после Тюмени ещё несколько песенников пожелали, что бы Лилечка сыграла их скрипичные пьесы. Сначала это была Людмила Лядова, а затем Эдуард Колмановский. Никто до того и не подозревал, что у них имелись скрипичные произведения, но Лилечкина кантилена сродни человеческому голосу, вот и потянуло наших мелодистов-песенников к скрипке. Позже, когда Оскар Фельцман будет писать рецензию на скрипичные вещи Никиты Богословского вышедшие в Лилечкином исполнении на пластинке с оркестром Юрия Силантьева, тёплое отношение рецензента к исполнительнице почувствуется в его словах:
"На другой стороне пластинки вы услышите Сюиту для скрипки с оркестром в четырёх частях. Хочется отметить прекрасное использование колористических возможностей солирующей скрипки. Звучание многих народных инструментов возникает в воображении, когда слушаешь игру превосходного музыканта, замечательного интерпретатора многих произведений советской музыки, заслуженной артистки РСФСР Леонарды Бруштейн. С подлинным артистическим блеском она исполняет яркие пьесы "Венгерские напевы" и "Одна минута" - минута виртуозного скрипичного полёта..." Оскар Фельцман народный артист РСФСР".
Большой кровью зарабатывалось такое отношение к своему искусству, многими годами беспрецедентной исполнительской деятельности, когда игралось и выучивалось всё, что предлагалось к исполнению, игралось с открытым сердцем и феноменальным мастерством. Но не только, если можно так выразиться, с “молодым поколением” наших песенников свела судьба Лилечку, но и с легендой гражданской войны. Раздался как-то телефонный звонок, и на другом конце провода Лилечка услышала очень характерный надтреснувший голос, который представился: "Говорит Дмитрий Яковлевич Покрасс, я много слышал о Вас и слышал Вашу игру. У меня есть очень давно написанный вальс для скрипки, который исполнялся в годы Отечественной войны на фронте, но ноты утеряны. Не могли бы Вы заехать ко мне домой, и мы попробовали бы восстановить их?". Ну, как можно было отказать автору марша Будённого, и Лилечка поехала к Покрассу домой. Дмитрий Яковлевич уже плохо видел и не мог самостоятельно писать и ходить, его на сцене подводили к роялю и он, садясь за инструмент, просто завораживал публику своим темпераментом и обаянием. Это был необыкновенно интеллигентный человек, совсем не похожий на то творчество, с его бравурными военными маршами, которое ему диктовало время. Это был тонкий, глубоко ранимый и абсолютно бескорыстный человек, двери его дома никогда не закрывались, дом слыл гостеприимством и хлебосольством. На масленицу любой мог прийти к Покрассу и пропустить рюмочку водки, закусив блинами, которые так замечательно пекла его жена. За роялем на сцене он делал просто чудеса, притом, что сам он был маленького роста и некрасив, но женщины его просто обожали. Сам Дмитрий Яковлевич говорил: "Мне бы женщину только дотащить до рояля, а там она уже моя". Он великолепно импровизировал, пел шонсоньетки, балагурил и был просто неподражаем. Вот к этому человеку и попала столь необычным образом Лилечка. Покрасс тепло встретил её, они побеседовали на различные темы, он рассказал историю создания скрипичного вальса, который писался ещё в годы гражданской войны им совместно с его братом Даниилом, тоже превосходным композитором. Они сели, Лилечка за стол с нотной бумагой, а Дмитрий Яковлевич за рояль. Покрасс наигрывал вальс, а Лилечка набрасывала его на нотную бумагу, так они провели в работе несколько часов, после окончания которой, Лилечка с удовольствием сыграла восстановленное произведение. И какой очаровательный оказался вальс, особенно в исполнении Лилечкиной скрипки, он просто лёг на её душу, сам Покрасс пришёл в неописуемый восторг, и они сыграли его на первом же творческом вечере. Приём публики был ошеломителен, после бравурных маршей, прозвучавшая, будто из поднебесья совершенно неземная музыка, была принята самыми горячими аплодисментами и слезами благодарности у публики. Покрасс стал вставлять его во все свои концерты, и Лилечка играла в его творческих вечерах только одно это произведение, и оно всегда имело самый оглушительный успех. А Дмитрий Яковлевич перед каждым выступлением рассказывал, что исполняемый сейчас вальс они только что с исполнительницей закончили совместно писать, и впервые предлагают его на суд уважаемой публике, причём продолжалось это много лет, но всегда имело самый тёплый отзыв аудитории. В последний раз сыграла Лилечка неподражаемый вальс Покрасса на его панихиде. Как же он рвал душу, какие эмоции вызвал в траурном зале. Именно такие памятники возводят себе замечательные композиторы и большие люди, каким остался в памяти прекрасный человек и композитор Дмитрий Яковлевич Покрасс.
С Арамом Ильичём Хачатуряном знакомство состоялось более буднично, просто позвонили и предложили сыграть его произведения в его авторском концерте. Сначала это был его скрипичный концерт, а затем появилась и знаменитая "Песня-поэма", слушая которую в Лилечкином исполнении Арам Ильич всегда пускал слезу. Хачатурян был очень эмоциональным человеком, эмоции в его жизни играли главенствующую роль. Много лет играла Лилечка в концертах Арама Ильича, хотя надо признаться, что играла она у него наряду со многими другими скрипачами, но эмоциональное родство и признание профессионального мастерства друг друга их очень сближало. Арам Ильич был человек по-восточному очень клановый и всегда старался помогать своим близким и ученикам. Так, по очень тёплому рекомендательному письму, с которым от него пришёл один из его консерваторских студентов Валерий Соколов, состоялась ещё одна долголетняя творческая дружба с композитором уже нового поколения. Письмо было очень характерное для великого Арама:
"Милая Лиля! Жажду в Вашем исполнении услышать трио моего студента Валерия Соколова. Прошу Вас будьте внимательны к нему и ко мне. Привет. До свидания. Арам Хачатурян. 25 декабря 1974 г. Поздравляю с новым годом! Будьте счастливы. А.Х.".
Этот автограф на долгие годы творчески соединил Леонарду Бруштейн и Валерия Соколова, который до конца дней Лилечки очень много писал музыки по её просьбе, что называется на заказ. Последним произведением была фантазия на темы оперетт Кальмана, Оффенбаха и Легара, которая должна была продолжить огромный цикл фантазий на самые популярные мелодии и жанры мировой музыки, написанные для скрипки и фортепиано, но оказалась её завершением. Эта опека великого маэстро оказалась творчески очень плодотворной, а вот знакомство с творчеством жены композитора, тоже композитором Макаровой, так и не состоялось, не легла на душу скрипачки музыка супруги Арама Ильича, из-за этого на некоторое время у них возникла даже размолвка. Но Арам не мог долго дуться и после состоявшегося вскоре концерта, где Лилечка как всегда выжала из него слезу на "Песне-поэме", обида была забыта. А на одном из выступлений в Малом зале консерватории, где композиторская профессура во главе с Хренниковым были слушателями, а Лилечка играла произведения их студентов, Арам демонстративно остановил всё действо, и на глазах у ошеломлённой публики начал по восточному восторженно хвалить Хренникову, стоявшую на сцене скрипачку. Потом Тихон Николаевич долго и ревниво допытывался у Лилечки: "Почему Хачатурян так взахлёб восторженно хвалил Вас?" Да потому что это был Хачатурян, который мог одновременно смеяться и плакать, обижаться и восторженно хвалить. Но, как и его музыка всегда быть искренним. Его было проще всего сломать, это был человек, который искренне верил в то, что всё происходящее в нашей стране в тридцатые годы было во благо нашего народа. Он искренне верил в гений Сталина, и поэтому обвинения в 1936 году его в "формализме", в редакционной статье газеты "Правда" под названием "Сумбур вместо музыки", были просто абсурдны. В этой статье лучшие советские композиторы, в том числе и Хачатурян, были уличены в политической неверности, статья была политически пасквильной, потому что более идиотского обвинения, чем обвинения в "формализме" и в "сумбуре" музыки Хачатуряна придумать было невозможно. Но ему всё же пришлось писать "низкопоклонную" поэму, посвящённую Сталину, хотя и она звучит так талантливо и искренне. Во время репетиций его охватил неподдельный ужас, когда он услышал в исполнении сводного хора слова поэмы, на которые была положена его музыка. В месте, где хор пел "Вождь Сталин", в исполнении хора, окончание в слове “вождь” слилось, и все присутствующие отчётливо услышали "Вошь Сталин". Охватившие его переживания стали началом надлома. Сам Хачатурян считал, что именно в тридцатые годы, его творчество было сломлено и не смогло стать тем, чем должна была стать его музыка. Ему не удалось пройти этот Рубикон, как это удалось сделать Дмитрию Шостаковичу. Хотя, думается, и здесь не обошлось без огромных потерь, которые нанесла подмётная статья в Правде.
И, пожалуй, самая трудная часть главы, это часть, посвящённая Тихону Хренникову. Собственно само зарождение, сорокалетнее существование и распад Союза композиторов СССР был связан непосредственно с руководством им Тихоном Николаевичем Хренниковым. Он был фактическим руководителем Союза композиторов СССР уже при создании этой организации в 1948 году. Будучи первым секретарем, при почётном председательстве Асафьева, который представлял лишь творческий авторитет и со скорой смертью которого в 1949 году, эта должность была попросту упразднена. Как это не покажется странным, но при полной лояльности Хренникова существующему режиму, при всех компаниях по чистке в рядах этой творчески-надзирательной организации, которые неукоснительно проводил её бессменный руководитель, по жизни, он умудрялся прикрывать композиторов своей мощной политически авторитетной фигурой. На словах, осуждая "формалистическое" творчество Шостаковича, он умудрился в эти же годы выдвинуть и добиться присуждения ему Сталинской премии и звания Народного артиста РСФСР. Громя и ругая через прессу всякие течения не несущие в себе прямолинейной мелодики, он никогда не мешал писать, исполнять и издавать на западе эти произведения. Он даже своим ученикам в консерваторском классе не запрещал новаторских экспериментов, предупреждая, правда, что с такой музыкой у её автора в нашей стране могут возникнуть множество проблем, в том числе и финансовых. Я это могу засвидетельствовать лично, так как сам присутствовал в классе Тихона Николаевича, когда он давал подобные наставления. Но ни один композитор не был расстрелян, посажен или даже исключён из Союза композиторов за их якобы несоответствующее социалистическому реализму композиторское искусство, чего не избежали, к сожалению, другие творческие союзы. Хренников придумал покупку произведений у композиторов министерством культуры за довольно приличные деньги, всё это было сделано только для одной цели, что бы спасти от голодной смерти композиторов, которых по идеологическим причинам не издавали. Министерству эти произведения были абсолютно не нужны, дело доходило даже до того, что некоторые композиторы умудрялись по несколько раз продавать ему одно и то же произведение, я сам свидетель таких случаев. Это была своего рода кормушка для композиторов, которая давала возможность им творить, и не зависеть от превратностей политических установок советского режима. И поэтому, когда грянула "перестройка" и всех клевретов советского режима стали убирать с политической сцены за их былое участие в погромных кампаниях по разносу творческой интеллигенции, здорово досталось и Хренникову. Ему припомнили все его выступления на съездах и пленумах, написанных в центральном комитете КПСС. Но когда дело дошло до свободных выборов нового руководителя Союза композиторов, то выбрали всё того же Тихона Николаевича Хренникова. Потому что все знали, откуда получал он тексты для своих выступлений, все знали, что в те времена этого избежать было нельзя, не прочтёт Хренников, прочтёт другой. Но все видели, что, чуть ли не наследующий день, после того как на том или ином совещании он зачитывал уничтожающую критику, разгромленные композиторы могли получить из рук того же Хренникова шикарные квартиры или отличную характеристику для поездки за рубеж на какой ни будь международный форум. Все понимали, что Тихон Николаевич лавирует, и как ни странно такое лавирование устраивало всех, и композиторов и власть. Да и в творчестве нельзя отказать Хренникову в таланте, не мог плохой человек писать такую жизнерадостную, одновременно лукавую и искреннюю музыку, хотя многих опусов, наверное, не досчитался он из-за своей огромной общественно-политической занятости. Складывалось впечатление, что Хренников, как ни кто другой знал цену существовавшему режиму. Не надо забывать, что один из его братьев был расстрелян в тридцатые годы по решению "тройки", а второго брата Тихону Николаевичу удалось просто чудом выцарапать из беспощадных лап карательного режима, так что счёт у него был. Хренников был всегда очень доступен, любой проситель мог попасть к нему на приём и, как правило, получить его поддержку. Но при этом он как никто другой умел держать дистанцию и быть всегда начеку. Он всегда был в курсе всего, всегда должен был знать всё и обо всём, если он чего ни будь не понимал, то добивался ясности во что бы то ни стало. Приведу только один пример. Как-то, во время международного фестиваля современной музыки проходившем в Москве, на заключительном концерте в Малом зале консерватории, Лилечка должна была исполнять со своими коллегами струнное трио чешского композитора Яна Кубика. Трио было очень трудным и времени на изучение как всегда мало, но всё было готово. Как вдруг, за несколько часов до выступления, объявился автор сочинения Ян Кубик. Который изъявил желание послушать исполнителей перед их выступлением. Лилечка и её коллеги без особого энтузиазма, но согласились с пожеланием автора, и вскоре эта встреча состоялась. Трио было исполнено, автор остался вполне удовлетворён услышанным, но только попросил сделать корректировки в интерпретации некоторых моментов произведения, которые исполнители с удовольствием выслушали и исполнили. В общем, нормальная творческая обстановка. Как вдруг Кубик остановил работу и спросил, а какой гонорар получат исполнители за всю проделанную работу. Лилечка не очень хотела раскрывать финансовые секреты, но Кубик настаивал, и она честно ответила, что за всю работу по изучению и исполнению тридцатиминутного трио она получит свою высшую ансамблевую ставку в пятнадцать рублей, а другие ансамблисты по одиннадцать рублей. Кубик открыл рот, от удивления, потом его закрыл и только сказал: "Всё что Вы делаете гениально, и у меня нет никаких замечаний к вашему исполнению". На этом репетиция с автором и закончилась. Концерт прошёл блестяще, публика принимала и исполнителей и автора на "ура". А после концерта состоялось обсуждение, на котором Лилечка не присутствовала и не знала, что там происходило. А узнала она всё от Тихона Николаевича, который при встрече спросил Лилечку, хорошо ли она знакома с Яном Кубиком, а на ответ, что впервые его видела в день концерта, недоверчиво покрутил носом. Тогда уже Лилечку охватило любопытство, почему он у неё об этом спрашивает? Тихон Николаевич не скрал тайны и сказал, что во время обсуждения после концерта, Ян Кубик так нахваливал исполнителей своего трио и особенно скрипачку Леонарду, что у всех сложилось впечатление, что они давние друзья. Лилечка опять подтвердила, что впервые его в тот день видела, но Хренников настаивал, не встречались ли Вы перед выступлением и не говорили ли вы с ним, о чём ни будь? Лилечка честно призналась, что была репетиция с чешским композитором, и тот действительно спрашивал, сколько мы получим за все труды, на что и был ему дан честный ответ. После этих разъяснений Тихон Николаевич удовлетворённо крякнул и прекратил всяческие расспросы, потому что ему, наконец-то, стали ясны мотивы столь восторженного поведения чеха. Он, как никто другой знал, какое может произвести впечатление нищенская оплата труда наших исполнителей на иностранца. Сам он делал всё возможное, чтобы увеличить её и платить хотя бы несколько ставок за первое, а часто и единственное исполнение произведения, на изучение которого был положен огромный труд исполнителей. Но министерство, от которого зависела оплата, всё урезало и урезало, доведя её до минимума, который так потряс Яна Кубика.
Особенно плотно с Тихоном Николаевичем Лилечке пришлось сталкиваться, когда союз композиторов давал ей поддержку на звание Заслуженной артистки РСФСР, за её фантастический вклад в дело пропаганды советской музыки. Действительно, трудно было найти исполнителя переигравшего такое огромное количество новых сочинений и надо отдать должное Хренникову, он понимал это и, не задумываясь, давал ей поддержку. Правда, он был всё же дитём советской системы, потому что когда Лилечка первый раз обратилась к нему за такой поддержкой, а это произошло в телефонном разговоре, то Тихон Николаевич попросил её рассказать всё о себе. Кто её родители, где и у кого она училась, где и с кем работает сейчас, затем прервал разговор, дал ей свой прямой телефон, который позволял дозваниваться до него без посредничества секретарши и попросил ещё раз позвонить. Лилечкин папа, узнав об этом, смеялся, говоря, что Тихон уводит Лилечку от надзора жены, так как секретарша наверняка стучит ей обо всех его контактах на работе. Затем Лилечка дозвонилась до Хренникова снова, и он вновь попросил её рассказать всё подробнейшим образом о себе. Так продолжалось несколько раз, пока он не попросил её придти за готовым письмом с его подписью о "горячей" поддержке секретариатом Союза композиторов СССР выдвижения Леонарды Бруштейн на почётное звание Заслуженной артистки РСФСР. Написана была поддержка от души, но методы общения очень напоминали общение следователя и подозреваемого, так была обставлена эта процедура. Вот текст первой поддержки, которую дал Хренников в 1973 году, я помню это время, когда, рассказывая свою автобиографию для её получения, Лилечка переходила от автомата к автомату с периодичностью в сорок минут.
"28 мая 1973 года. В ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА РСФСР.
Секретариат правления Союза композиторов СССР горячо поддерживает ходатайство Московского Академического Художественного театра им. Горького о присвоении почётного звания - Заслуженной артистки РСФСР солистке оркестра МХАТ, скрипачке Бруштейн Леонарде Носоновне, работающей в театре с 1960 года.
Советские композиторы хорошо знают и высоко ценят отличного музыканта, блестящего исполнителя Л.Бруштейн. Помимо своей работы в театре Л.Н.Бруштейн постоянно участвует в открытых концертах из произведений советских композиторов. Она выступает в авторских встречах со слушателями многих советских композиторов, в их числе таких выдающихся как А.Хачатурян и Д.Кабалевский. В обширном репертуаре Л.Н.Бруштейн произведения советских авторов занимают основное место.
Секретариат выражает уверенность в том, что своей отличной работой в оркестре театра и неустанной пропагандой советской музыки Л.Н.Бруштейн заслужила присвоения ей высокого звания Заслуженной артистки РСФСР.
Первый секретарь правления Союза композиторов СССР Т.Хренников".
Вот на эту поддержку в месткоме театра, при обсуждении кандидатуры Лилечки на звание, вахтёр театра и сказал: "Мало ли, что её знают Хренников Хачатурян и Кабалевский, а я не знаю, как она играет, и поэтому настаиваю на отводе её кандидатуры". И что самое удивительное, что много лет отводили, именно на этом основании. У нас всегда так, если хотели, находили какого-нибудь рабочего, вахтёра или стрелочника, чтобы обосновать правомерность очередного подлого решения. Удобно было прятаться за "гласом народа", который ни за что не отвечал. Надо было вынуть у населения его последние заработанные крохи, выступает рабочий с предложением о добровольной сдаче на нужды государства каждой двенадцатой зарплаты, якобы добровольно, а на самом деле принудительно. Надо изобличить определённую национальную прослойку, находится простая медсестра и изобличает "врачей убийц", а кто у нас врачи? Конечно же, евреи. И таких примеров в нашей истории было масса. Так что методика борьбы с Лилечкой была отработана на славу.
Хренникову такие методы были хорошо знакомы, и поэтому он совершенно безропотно каждый год обновлял устаревавшую за это время поддержку. Правда и у него однажды нервы подвели, на возмущение Лилечкой всем происходящим, советский чиновник в нём всё же взыграл. А было это вот как. Во время квартетной репетиции к очередному концерту, которая проходила у Лилечки дома. Она во время перерыва удалилась в другую комнату и довольно долго с кем-то говорила по телефону, по окончании разговора Лилечка почему-то долго не появлялась в комнате, в которой проходила репетиция и я, забеспокоившись, пошёл к ней. Застал её в совершенно расстроенных чувствах. Она только непрерывно повторяла: "Всё кончено, всё кончено". Я спросил, что же всё-таки произошло? И Лилечка рассказала, что только что она разговаривала с Хренниковым, возмутилась всеми безобразиями, которые у нас творятся, и Хренников вдруг накричал: "Что Вы плачетесь, Вам что, кушать нечего? Вы музицируйте, музицируйте!!!". Тут уже не выдержала Лилечка, и её понесло: "Ешьте и музицируйте, музицируйте и ешьте. Белый раб. Только Вам всё можно!" На другом конце провода настала долгая и гнетущая тишина, после чего Тихон, как ни в чём не бывало, сказал: "Успокойтесь Лилечка. Мы всё для Вас сделаем. Перезвоните через несколько дней". Лилечка сидела белая как мел, что с ней бывало крайне редко, а я ей только удовлетворённо сказал: "Ну и, слава Богу, ты, наконец-то сказала то, что думаешь, а это великое счастье, выплеснуть наболевшее, а там будь что будет". Но это легко было говорить мне, а для Лилечки, вся жизнь, которой была в её игре и карьере концертного исполнителя, выступления которого Хренников мог оборвать одним шевелением своего мизинца. Но к чести Тихона Николаевича, он понял её состояние и не затаил обиды, а наоборот активизировал свои действия, что бы сдвинуть с мёртвой точки дело с её званием.
Я уже упомянул о репетиции квартета. Да, Лилечке со временем стало не хватать только скрипичного репертуара, а было много предложений сыграть различного рода современные ансамбли и квартеты, и она собрала вокруг себя музыкантов. Организовала струнный квартет, в который вошёл в качестве второй скрипки Ваш покорный слуга, Гена Садовник играл на альте, а Саша Смирнов на виолончели. Работать с таким мастером как Лилечка было огромным счастьем и большой творческой школой для нас. А струнный квартет, если это требовалось, превращался и в квинтет и в секстет или в небольшой камерный ансамбль. Но везде парила и царила Лилечкина волшебная скрипка, это были ансамбли одной чарующей скрипки, а мы все были её антуражем. И это было не обидно музыкантам, имевшим счастье работать с ней, квартет просуществовал почти двадцать лет. Было сыграно огромное число камерных ансамблей и квартетов, учили, как правило, пожарно, но всегда с большой самоотдачей и горением, которым нас заражала Лилечкина энергия. Всё в её исполнении приобретало вдохновенное звучание. В Доме композиторов не проходило недели, чтобы на этой центральной площадке в том или ином качестве не выступала Лилечка, многие постояльцы, из слушателей смеясь, предлагали присвоить Дому композиторов имя Леонарды Бруштейн. Программки концертов Лилечка собирала уже не на количество штук, а на килограммы. Редактура Дома совершенно серьёзно утверждала, что без Лилечкиных выступлений деятельность Дома композиторов может просто прекратиться. И как пророчески это зазвучало, когда после распада Советского Союза и Союза композиторов СССР, Лилечка перестала играть в концертах Дома композиторов, то и жизнь в нём угасла. Правда последние десять лет Лилечка сохранила традицию ежегодных сольных концертов, в которых каждый год преподносила своим почитателям всё новые и новые программы, самой неожиданной ориентации, от классики до современных опусов своих друзей композиторов. Но должен раскрыть здесь одну небольшую тайну, правда открылась она несколько позже, но сыграла большую услугу в деле карьеры Лилечки. А дело всё в том, что Дом композиторов как идеологическая организация, все свои программы концертов посылал, не куда ни будь, а непосредственно в Центральный Комитет КПСС. И как оказалось позже, именно Центральный Комитет был больше всех информирован о той огромной концертной деятельности по пропаганде советской и современной мировой музыки, которую вела Лилечка, и этот факт оказался решающим в деле присвоения ей почётных званий. И, конечно же, решающим для неё оказалось то, что заведующим секцией музыки ЦК оказался её соученик по консерватории. Тоже великолепный музыкант-фаготист, лауреат различных конкурсов, в том числе и Всесоюзного 1957 года. Где лауреатами они стали вместе с Лилечкой. И фамилия его Курпеков Юрий Константинович, которому и принадлежала решающая роль в том, что огромная концертная работа Лилечки была, в конце концов, всё же замечена и по достоинству оценена, хотя бы формально.






































Лилин земной поклон


18. ДОМОПРАВГИТЕЛЬНИЦА МАРИЯ ИВАНОВНА.



Домоправительница Мария Ивановна это, пожалуй, самая мистическая личность в судьбе Леонарды, о которой она в течение всей своей жизни почти никогда не упоминала. И как-то внезапно, за год до смерти, в течение двух бессонных ночей, взахлёб поведала об этой удивительной женщине, и её огромном влиянии на формирование характера и судьбы Лилечки. Как появилась Мария Ивановна в семье Бруштейнов, Лилечка не знала. Когда она только родилась, Мария Ивановна приняла самое активное участие в начале её жизненного пути. Сама Мария Ивановна была из деревни, но, по всей видимости, ещё в ранней юности покинула её, и давно зарабатывала себе на жизнь, будучи в услужении в состоятельных городских семьях. Она великолепно готовила, профессионально могла сервировать стол. К тому времени, когда Мария Ивановна появилась в семье Бруштейнов, она была уже в возрасте и главной её задачей была кухня и стряпня на ней, что она выполняла великолепно, а всякую работу по уборке комнат или мытьё окон выполняла уже знакомая нам украинка Надя. Но позиция, которую она заняла на кухне и важность хорошего стола, позволяла Марии Ивановне играть очень важную и влиятельную роль в жизни всего семейства её хозяев. С самого начала, как Лилечка себя помнила, у неё с Марией Ивановной сложилось полное взаимопонимание. Во первых, потому, что Лилечка с раннего детства очень любила покушать, а главным лицом на кухне была Мария Ивановна. А для Марии Ивановны, человек, который ценит её стряпню, и хорошо умеет покушать, изначально вызывал её самое большое уважение. Хотя маленькая девочка ещё не могла принимать участие в трудовой деятельности, но по её аппетиту и по народному поверью, человек, обладающий хорошим аппетитом, был потенциально хорошим работником. А пока маленькая проказница проявляла свой необузданный темперамент в детских и не очень детских шалостях, то исправит в школьной тетради брата хорошую оценку на единицу, то свяжет подвыпившим гостям шнурки ботинок, сидя под столом, что приведёт к цепной свалке взрослых на радость маленькой проказнице. Но как только над её головкой прогремит первая угроза наказания и расплаты за проделки, был слышен удаляющийся цокот маленьких сандалий, которые скрывали проказницу за стенами кухни. А здесь, уткнувшись лицом во вкусно пахнущий передник, и обласканная натруженными руками кухарки она была недосягаема для воспитательных "розог" родителей, защита на кухне ей была обеспечена априори, здесь никто не смел усомниться в полной невиновности маленькой Лилечки. А Лилечка платила ей своим аппетитом и огромной детской привязанностью, делясь с ней всеми своими маленькими переживаниями. Первая, кому будет играть свои скрипичные опыты, будет Мария Ивановна. Кому будет в слух читать всё, что было доступно в доме для чтения, рассказывать, что она выучила для уроков следующего дня, конечно Мария Ивановна. Всё, что будет прочитано в газетах и полную политинформацию получит всё та же Мария Ивановна. Лилечка будет пересказывать все прочитанные сказки. Особенно трогательно и разнообразно дополняя всё большими и большими деталями, будет пересказ сказки "Про Хромушу". Они вместе будут плакать над судьбой бедной уточки, которой злые мальчишки сломали крыло и лапку, в результате чего она не смогла улететь со своими подругами на юг. Она одна осталась на пруду и плавала с наступлением морозов до тех пор, пока пруд не сократился до размеров маленькой полыньи, и бедная уточка в изнеможении уже готова была расстаться с жизнью. Но в этот момент её подобрал добрый хозяйский мальчик, который принёс замерзающую уточку в дом, дал ей попить водички и посадил отогреваться рядом с тёплой печкой. А когда уточка поправилась, то стала полноценным членом семьи и в благодарность даже приносила хозяину его тапочки, а когда зима закончилась, то в пруду уточка уже хозяйствовала одна и никто не смел нарушить её хозяйские права. Лилечка с такой душой и нежностью рассказывала эту сказку, что добрая Мария Ивановна всякий раз от переживаний пускала слезу и только приговаривала: "У тебя доброе сердечко, если ты так переживаешь за хроменькую уточку, ты очень добрая девочка". Когда эту историю Леонарда мне рассказывала за год до смерти, уже безнадёжно больная, она опять, как в детстве прослезилась, явно ассоциируя себя с хромой уточкой, которая тоже была обречена на смерть. Только доброта маленького мальчика помогла спасти её от верной гибели, но в реальной жизни, к сожалению, доброта не всегда спасает, если только не предположить, что у нас есть некое продолжение земному существованию, в котором обязательно учтутся все наши благие порывы.
Когда Лилечка отобрала у старшего брата скрипку и заиграла на ней, да как заиграла, Мария Ивановна была первой, кто одобрил её порыв. Она всегда говорила, что Алек лоботряс и у него ничего путного не получится, а вот у Лилечки обязательно всё выйдет. Когда её малышку повели к Сталину, Мария Ивановна больше всех переживала за своего детёныша, ведь к "супостату” повели, но верила в счастливую звездочку Лилечки. Когда семейство Бруштейнов вернулось из эвакуации, неведомо какими путями, но первой об этом узнала Мария Ивановна, которая тот час примчалась к семье, которая стала ей родной. Она с гордостью и удовлетворением слушала рассказы об успехах Лилечки в Перми, о сольном концерте, о концертах в госпиталях. Но самую большую гордость в ней вызвала история о том, как благодаря её маленькой девочке в дом провели электричество, привезли целую машину овощей на зиму, выдавали каждый день обед и паёк "Литер А", как заслуженной артистке. Её маленькая шалунья стала, чуть ли не главным кормильцем в семье, а ведь именно она всегда говорила, что Лилечка себя ещё покажет, не зря же она её всегда и во всём безоговорочно поддерживала.
Началась учёба в школе, и новым подтверждением слов Марии Ивановны, стала Лилечкина "рабочая карточка". Она наравне с отцом являлась главным кормильцем в семье, а мама и старший брат Алек иждивенцы, у них была “иждивенческая” карточка. Не зря Мария Ивановна всегда говорила Розе Абрамовне: "Ты иди с кухни в комнаты, я сама справлюсь, ты ведь красивая “бабочка”, иди к гостям, порхай перед ними и развлекай их, а мы с Лилечкой труженики, кормильцы". Мария Ивановна очень уважала Лилечкину усидчивость и отличные отметки, получаемые ею в школе, она видела каким трудом ей всё это достаётся, все эти и бессонные ночи, и многочасовые занятия на скрипке. Очень уважительно Мария Ивановна относилась к Абраму Ильичу Ямпольскому и, хотя они общались только по телефону, но личная симпатия между ними установилась сразу. Когда Абрам Ильич болел, то Мария Ивановна давала ему народные рецепты по лечению болезни капустным соком, и как это ни странно, но Абрам Ильич слушался, делал всё по её рекомендациям, что давало положительные результаты. Когда Лилечка заболела, и ей было рекомендовано лежать при болезни сердца, то первая, кто поддержал Лилечку в её бунте против рекомендации врачей, была, конечно же, Мария Ивановна. Лилечка проводила время болезни, сидя во дворе, куда ей Мария Ивановна приносила овощной обед, а в тихоря, без огласки, и куриный бульончик. А позже, даже кусочек сальца, который ей периодически доставляли из деревни родственники. Когда врачи, наконец-то, разрешили Лилечке куриный бульон и мясо, Мария Ивановна усмехнувшись, только заявила, что она уже давно ей это даёт. Её чутьё безошибочно определяло, когда и чем нужно кормить больного человека, поэтому ей так быстро удалось поднять её маленькую девочку, правда она по-деревенски Лилечку называла "моя девка".
А как Мария Ивановна подняла после обширнейшего инфаркта Наума Зиновьевича? Когда тот с инфарктом, поездом приехал из Лисичанска, где был в командировке. Что-то там не заладилось, что-то взорвалось, конечно же, Наум Зиновьевич перенервничал и следствием всего этого был инфаркт. Мария Ивановна буквально на коленях стояла перед постелью больного и умоляла его выжить: "Ты только выживи Зиновьич, я тебя умоляю, ты только выживи, ведь ты такой хороший человек, ты обязательно должен выжить". Она выхаживала его как ребёнка, и добилась своего, Нам Зиновьевич пошёл на поправку. А когда здоровье стало позволять, то, конечно же, пошло самое радикальное средство для закрепления здоровья и пополнения сил, это деревенское сало, которое Наум Зиновьевич с удовольствием уплетал на пару с дочкой за обе щеки. Мария Ивановна не могла нарадоваться, не слыханное дело, евреи, а так наворачивают русское сальце. Перед трудным выступлением или экзаменом Мария Ивановна всегда крестила Лилечку. Она, правда, спросила у Розы Абрамовны разрешения, не против ли она, что её дочурку перекрестят, но Роза Абрамовна понимала, что это от чистого сердца и поэтому не возражала. Смешно было, когда Лилечка шла сдавать экзамена по марксизму, Мария Ивановна как всегда перекрестила её и сказала: "Ничего, Бог даст, сдашь свой марксизм". Когда в 1952 году началось "дело врачей" и по городу поползли слухи о депортации всех евреев в Сибирь. То Мария Ивановна сначала предложила отдать Лилечку ей. Она выдаст её за свою родственницу: "Я чёрная и Лилечка чернявая, сойдёт за родню", а когда отец отказался, сказав, что на каторгу пойдём всей семьёй. Мария Ивановна стала интенсивно молиться в церкви, ставя свечки, как за полюбившуюся ей еврейскую семью, так и за всех евреев вообще. У Марии Ивановны был свой священник, с которым она часто пила дома чай. Жила она неподалёку, в коммунальной квартире на Таганке, и церковь, которую она посещала, была тоже на Таганке. Как это символично, дело в том, что через много лет, уже не будет в живых Марии Ивановны, но по велению случая, в советские времена, в глубочайшей секретности, Лилечка будет креститься в церкви именно на Таганке. В бедах евреев Мария Ивановна точно называла злодея, "супостата Сталина". Именно в нём она видела всё зло и еврейского народа и своего, русского, которого Сталин миллионами депортировал из деревни во время раскулачивания. Она что-то делала в церкви, чтобы ускорить кончину злодея, и когда сообщили по радио о смерти Сталина, то первой, с радостной вестью влетела в квартиру, заявив, что будет готовить праздничный стол. Роза Абрамовна только руками замахала: “Что Вы, услышат соседи, донесут, нам не жить”. Так что праздновали избавление в тихоря. Только в школе злосчастная пионервожатая всё допытывалась, почему это у Лилечки слёз нет на глазах, а что делать, если ноги в пляс хотят пойти, ведь целый народ был избавлен этой смертью от верной гибели. Как-то раз Марию Ивановну взяли на концерт в Большой зал консерватории, в котором выступала и Лилечка. Мария Ивановна надела новый платок, готовилась к событию как на праздник в церковь. Очень волновалась за свою "девку" сидя в зале, причём начала волноваться сразу же, как только сели на свои места, но Роза Абрамовна её успокаивала, говоря, что выступление Лилечки ещё не скоро. По окончании концерта повели Марию Ивановну за кулисы, где она впервые встретилась с Абрамом Ильичём. Абрам Ильич очень уважительно разговорился со знаменитой домоправительницей, и Мария Ивановна попросила только Ямпольского: "Ты береги мою девку". Потом пошли рассматривать фойе и зал. Мария Ивановна остановилась возле портрета Рубинштейна, и спросила: "Кто этот красивый человек?". Лилечка объяснила, что это один из братьев Рубинштейнов, которые построили консерваторию в Москве и в Санкт Петербурге, теперешнем Ленинграде. "Он что же, еврей?" спросила Мария Ивановна. Лилечка сказала, что да, они крещёные евреи, их крестным был сам Российский Император. Мария Ивановна только покачала головой и вымолвила: "Еврей построил нам, русским дуракам такую прекрасную консерваторию, а мою любимую "девку" не хотят туда принимать, да тебя должны были бы в первую очередь принять, если еврей Рубинштейн на свои кровные деньги её нам построил". Вот такая железная логика. А когда Лилечка через некоторое время всё же с блеском поступила в консерваторию, хотя не обошлось и без приключений. Мария Ивановна, узнав как самоотверженно, отстаивал Лилечкины права новый директор ЦМШа Розанов, потребовала, чтобы Лилечка отвела её прямо к директору в школу. Надела самый красивый платок и пошла, там Лилечка провела Марию Ивановну в кабинет директора, а потом всё происходило как в кино. Мария Ивановна, склонившись директору в земном поклоне, поблагодарила его за её "девку" и, попрощавшись, вышла. Розанов, очнувшись от оцепенения, спросил Лилечку: "Это твоя бабушка?" "Нет, домоправительница Мария Ивановна", ответила сама несколько растерявшаяся Лилечка. И что удивительно, в своей артистической жизни на эстраде, Лилечка всегда пользовалась для выказывания благодарности публике именно этим земным русским поклоном. Мария Ивановна всегда говорила, что если бы Лилечка жила у них в деревне, то от парней у неё отбоя не было бы. А мама, так та наоборот всячески внушала Лилечке, что она некрасивая. Брат Алек в семье красивый, а она, Лилечка, некрасивая, и трудно было объяснить причину такого поведения мамы. Или для того чтобы Лилечка не отвлекалась от своего профессионального призвания, а мама очень сожалела, что ей самой не пришлось себя профессионально проявить, целиком отдавшись только семье. Она часто говорила Лилечке, чтобы та никогда не теряла своей семейной независимости, и это притом, что сама была как никто счастлива со своим мужем и детьми. А может быть, была и некоторая ревность матери к дочери, они часто спорили друг с другом по поводу того, кому в первую очередь принадлежит папа, которого обе безумно любили. Но в какой то момент характер Лилечки запротестовал против несправедливой оценки её внешности мамой, и Лилечка заявила: “Ах, раз я не красивая, то тогда ты мне не мама, буду называть тебя Роза Абрамовна”. И называла так довольно долго, и никто её не мог переубедить в этом. Ни Мария Ивановна, которая говорила, что всё же она твоя мама и нельзя так поступать с ней. Ни папа, который наедине с мамой всё же выговорил ей, что та сама этого добилась, задевая самолюбие дочери. И только через неделю, когда мама всё же признала, что Лилечка красивая, та снова стала называть её мамой. Мария Ивановна, которая заняла в Лилечкиной судьбе место никогда не виденных ею бабушек, часто несколько задумавшись, говорила Розе Абрамовне: "Нет, Абрамовна, не твоя она девка, она моя девка". И действительно, степень их дружбы и привязанности были просто необъяснимы. Как-то она поучала Лилечку: "Не выходи замуж за еврея. Ты вертлявая и он вертлявый, не сойдётесь характерами. А выходи девка ты лучше за русского. Он твою вертлявость ценить будет?!" Между прочим, в дальнейшей личной судьбе у Лилечки всё так, как говорила Мария Ивановна, и случилось.
Когда умер Абрам Ильич, смерть которого оплакивала вся музыкальная Москва. И Лилечка пришла после летних каникул в консерваторию, то на доске объявлений обнаружила свою фамилию, распределённую в класс Давида Фёдоровича Ойстраха. Это было очень престижно в те времена, без просьбы со стороны студента, такой маститый профессор сам пожелал её взять в свой класс. В семье Лилечки так и рассудили. Одна только Мария Ивановна задумалась, и целый день молчала, а затем изрекла: "Плохой человек твой новый профессор", а когда все стали спрашивать, почему она так о нём говорит, Мария Ивановна сказала: "Без спросу взял, плохой человек". Тогда уже все задумались, ведь действительно, никто Лилечку ни о чём не спрашивал, поступили как с неодушевлённым предметом. А в дальнейшем, справедливость слов Марии Ивановны подтвердилась. С первого же международного конкурса в Париж, на который её специально готовил ещё Абрам Ильич, путём недостойных закулисных интриг Ойстрах снял её кандидатуру уже после того, как она на него прошла. Но Мария Ивановна не осталась безгласной. Когда вскоре после инцидента с конкурсом Ойстрах, по каким то делам позвонил домой к Лилечке, подошла Мария Ивановна, и очень авторитетно представилась: "Говорит Мария Ивановна, кого Вам?" Ойстрах назвал себя и попросил Лилечку. Но тут уж Мария Ивановна не отказала себе в удовольствии и сказала ему всё, что она о нём думает: "Ты что же мою девку обижаешь? Без спросу взял, с конкурса снял. Не ты её готовил не тебе, и снимать было, Ильич её к нему готовил. Сам на скрипке верещишь, а она поёт. Плохой ты человек". Ойстрах стал, что-то бормотать в своё оправдание, но Мария Ивановна не сочла нужным его слушать и передала трубку Лилечке. Ойстрах, под каким то предлогом попросил её зайти к нему домой, а жили они рядом. Лилечка пришла, причём без скрипки, как её просил Ойстрах. Дома у Ойстраха был накрыт стол с тортом и чаем, Лилечку тут же усадили за стол и Давид Фёдорович долго, и с пристрастием выяснял у Лилечки, кто такая Мария Ивановна, подходившая к телефону. Лилечка объяснила, что это их домоправительница, которая очень за неё переживает и очень любит.
А что касается игры, то Мария Ивановна действительно всегда просила выключить радио, когда по нему транслировали игру Ойстраха. Она всегда говорила, что у него скрипка не поёт как у Лилечки, а всё время верещит.







Файлы для скачивания
Андрей Костин обладает полными правами на распространение этого контента в цифровом виде
Опубликовано Андрей Костин 30 апреля 2012
Комментарии